Возвышение Горгория

[Зогар Саг]

Над Немедией, бывшей некогда вершиной которой достигла хайборийская цивилизация, воцарилась зловещая тишина, как на заброшенном кладбище.Бельверус, город философов и поэтом, превратился в обгорелый скелет., тень себя самого Торговые тракты, по которым некогда катились караваны с изысканными винами Аргоса, золотым песком из Офира и шелками Востока, теперь размечали верстовые столбы увенчанные человеческими черепами — жуткое наследство, оставленное всадниками Тогака. Центральные провинции, сердце страны, были выжжены ими дочерна. Гирканцы ушли, оставив после себя лишь пепел и одичавших псов, доедавших остатки великой культуры. А за ними, безжалостные словно зимняя стужа, с севера хлынули асиры, не знавшие пощады и не ведавшие законов цивилизации.
Но на дальних окраинах разоренного королевства, где горы впивались в небо зазубренными клыками, жизнь страны не угасла. Она лишь сменила облик, став такой же жесткой и темной, как эти скалы. Именно в этих отдаленных владениях, где правили суровые бароны, от века державшие горные марки, вызревала сила, готовящаяся вступить в битву за власть.

В главном зале замка Тора, стоящего на вершине скалистого утеса, было холодно. Огромный очаг пожирал целые стволы сосен, но его жар не мог разогнать могильный холод, сочившийся из-под плит пола — камней, которые, как шептались крестьяне в долинах Торы, помнили еще фундамент Черного Пифона.
Горгорий Валент стоял у высокого окна, глядя на заснеженные перевалы, словно неподвижное изваяние затянутое в черный шелк. Внешне он отличался от своих соплеменников: мало у кого из немедийцев были столь иссиня-черные волосы, прорезанные странными, словно запекшаяся кровь, рыжими прядями, и глаза — желтые, как у волка. В руках барон держал тяжелый кубок из потемневшего серебра, украшенный гербом Валентов — восстающим единорогом.

Знак чистоты и верности Митре.

Еще две недели назад этот кубок принадлежал Амальрику - законному наследнику Торы и единокровному брату Горгория. Амальрик был идеальным немедийцем: статным, светловолосым, с душой, полной рыцарских идеалов. И теперь Амальрик лежал в семейном склепе, его череп был раздроблен острыми камнями ущелья после того, как его конь — самый верный и спокойный в конюшне — внезапно обезумел на узкой тропе.

«Слишком хрупким стал этот единорог когда мир ломается пополам», — подумал Горгорий.

Он чувствовал на себе напряженные взгляды. В большом зале замка, у камина, сидели беглецы — те немногие лорды из центральных провинций, что сумели прорваться сквозь гирканские заслоны. Возглавляли эту кучку беглецов граф Валерий, худощавый старик с остатками седых волос, и угрюмый здоровяк маркграф Эмерик, в чьих владениях на границе с Офиром теперь пасли гирканских лошадей. Для них Горгорий был лишь «бастардом Макрия», неприятной неизбежностью, которой пришлось присягнуть за неимением иного господина.

— Барон, — голос графа Валерия слегка дрогнул, словно отражая его колебания можно ли Горгория именовать этим титулом. — Ваши амбары полны, а стены Торы высоки. Но гирканцы не уйдут. А с севера, говорят, золотобородые дьяволы уже перешли границы Пограничного Королевства. Мы должны воззвать к Аквилонии. Вимарк пришлет легионы.

Горгорий медленно повернулся. Свет факелов упал на его лицо, подчеркивая странный, тревожный блеск желтых глаз.

— Аквилония занята лечением своих ран, граф, — произнес он. — А Вимарк... Вимарк ждет, когда мы обескровим друг друга, чтобы прийти на пепелище как хозяин, а не как спаситель.

Он шагнул в круг света, и рыцари невольно выпрямились. Было в этом бастарде что-то, чего не было у его покойного отца. Макрий Валент увлекался историей, он рылся в забытых руинах, ища обрывки древних тайн. Горгорий же сам казался воплощением древней и страшной тайны.

— Немедия не воскреснет по молитве к Митре, — продолжал Горгорий, замечая, как вздрогнул при этих словах молодой жрец в углу зала. — Бог Солнца не защитил Бельверус. Нам нужна не вера, нам нужен хлеб и сталь. У меня есть и то, и другое. И у меня есть горы, которые не знают ни кочевников, ни северян.

В зал вошла Атла. Она оделась не как ведьма из преданий - каковой бывшая наложница Макрия и мать его бастарда и являлась. Она надела скромноекоричневое платье немедийской экономки, черные волосы были упрятаны под чепец. Только Горгорий видел холодное пламя в её желтых глазах. Она прошла мимо лордов, расставляя на столе дополнительные свечи, и её пальцы на мгновение коснулись плеча сына. Это был знак.

«Терпение», — услышал он в своем сознании её змеиный шепот. — «Они — раненые волки. Дай им тепла, дай им надежды, и они сами наденут ошейник».

— Друзья мои, — голос Горгория потеплел, приобретая ту самую обволакивающую глубину, которой он завоевал себе не одного сторонника, — я разделяю ваше горе и понимаю ваши сомнения. Не я должен был принимать вас как хозяин этого замка — и я скорблю о брате и об отце, законных баронах Торы. Я лишь бастард, волей судьбы ставший хранителем этих гор и я рад приветствовать вас в моих владениях. Мой мед и мясо всегда к вашим услугам, а мои кузни начнут ковать вам новые мечи уже завтра.

Рыцари закивали, их напряженные плечи опустились. Они видели в нем то, что хотели видеть — энергичного молодого хозяина, готового делить с ними тяготы.
Но когда зал опустел и остались лишь догорающие угли в камине, Горгорий спустился в нижние уровни замка, куда не заглядывал даже его отец.Там, где кирпичная кладка сменялась циклопическими черными блоками, будто вросшими в жилу горы, Атла ждала его.

— Ты хорошо начал, сын, — прошептала она, и её лицо в полумраке подземелья изменилось, став хищным. — Они верят в твою верность Митре, что ты — один из них.

— Они верят, потому что у них нет выбора, мать, — Горгорий подошел к черной стене, по которой вилась едва заметная резьба в виде свернувшихся змей и ящериц. — Но я не хочу быть просто бароном для кучки изгнанников.

Он приложил ладонь к холодному камню. Глубоко внутри горы что-то отозвалось — едва уловимая вибрация, гул, который слышали не уши, а сама кровь. Кровь Ахерона, пробуждающаяся спустя тысячелетия забвения.

— Мой первый шаг будет милосердным, — проговорил Горгорий, и его желтые глаза сузились, превратившись в щели, — именно поэтому я приютил их здесь.

— Ахерон не строился на милосердии, — напомнила Атла.

— Ахерон пал, потому что его магия стала слишком явной, — отрезал Горгорий. — Я построю империю под знаком Черного Солнца, но мир будет видеть блеск золотого Митры, пока не станет слишком поздно. Сначала мы натравим асиров на гирканцев. А когда степь и снег захлебнутся кровью — я останусь единственным, кто даст этой земле порядок.

Он посмотрел на свои руки. Они были чисты, на них не было крови брата. Но в тенях за его спиной уже выстраивались призраки прошлого — легионы Пифона, ждущие своего часа. Великий Змей Сет любил терпеливых. И Горгорий Валент был готов ждать, плетя паутину, которой он рассчитывал запутать всю Немедию.

[Зогар Саг]

Первый камень в фундамент империи

Над долиной Кальвы висела пелена едкого дыма. Некогда это были земли графа Альбана, славившиеся своими пастбищами и тяжелой пшеницей. Теперь же пшеница горела, а вместо коров на лугах лежали люди — изрубленные, растоптанные копытами степных лошадей, оставленные на корм воронью.Гирканский отряд, в несколько сот человек — осколок некогда великой орды Мугэ — пировал среди руин усадьбы. Они чувствовали себя хозяевами: Немедия лежала в руинах, и никто не смел бросить им вызов.

До этого дня.

Горгорий Валент стоял на лесистом холме, вглядываясь в костры врага. За его спиной замерли в седлах рыцари — те самые изгнанники, что еще совсем недавно в зале Торы помышляли лишь о бегстве в Аквилонию. Валерий и Эмерик теперь с надеждой смотрели на Горгория, ловя его каждое слово. Барон Торский больше не был для них «бастардом Макрия». Он стал человеком, который дал им коней, наточил их мечи и, самое главное, вернул им ярость.

— Они думают, что мы — тени, — негромко произнес Горгорий. Его желтые глаза в сгущающихся сумерках казались светящимися точками. — Они думают, что рыцарство Немедии сгорело в Бельверусе. Покажем им, что в горах, среди волков, мы обрели новые клыки.

— Их слишком много, барон, — возразил Эмерик. — Гирканская конница в открытом поле…

— Поля больше нет, маркграф. Есть только ночь и страх.

Горгорий поднес руку к лицу, прошептав несколько слов. На его пальце тускло блеснул перстень с гравировкой змеи, кусающей собственный хвост. В ту же секунду из долины пополз туман — плотный, холодный, пахнущий старым склепом. Туман двигался против ветра, окутывая гирканский лагерь, словно влажный саван.

— За Митру и Немедию! — решительно произнес старый Валерий, первым выхватывая меч.

— За Немедию! — подхватил Горгорий, но глаза его мрачно блеснули.

Гирканцы пировали в руинах разоренной усадьбы. Они вырезали скот и жарили мясо на костре из обломков фамильной мебели графа Альбана, используя бесценные гобелены как попоны для своих коренастых лошадей. Предводитель отряда, скуластый гирканец по прозвищу Гюрза, сидел, развалившись в кресле убитого им графа и пил офирское вино из литургической чаши Митры, пока его люди делили остатки добычи — перепуганных женщин и тюки с разным добром.

Они чувствовали себя в полной безопасности. Немедия для них была трупом, который можно было безнаказанно обгладывать.

— Смотрите, — Гюрза указал чашей на гребень холма, где сумерки сгущались особенно плотно. — Старые боги шлют нам туман. Будет славная охота завтра.

Но туман не просто спустился, он будто вылился из ущелий Торы, словно опрокинутая крынка с молоком. Он был неестественно холодным, тяжелым, пахнущим мертвечиной. В этой тишине, внезапно поглотившей крики пьяных кочевников, раздался первый звук: мерный, тяжелый гул копыт, бьющих в промерзшую землю.

— К оружию! — взревел Гюрза, вскакивая на ноги.

Из серой мглы, словно призраки забытых эпох, вынырнули всадники. Это были немедийские рыцари, но они мало походили на сияющих воинов прошлого. Грязные, в выщербленных панцирях, с лицами, скрытыми за глухими забралами, они шли сомкнутым клином. В центре этого строя, восседая на вороном жеребце, возвышался Горгорий. На нем не было шлема, и его желтые глаза светились в тумане, как угли в затухающем костре.

— Смерть псам Степи! — прогрохотал голос графа Валерия.

Сшибка была ужасающей. Тяжелые немедийские дестриэ, защищенные лобными пластинами, врезались в легких гирканских лошадей, буквально раздавливая их. Стальные копья прошивали чешуйчатые доспехи кочевников насквозь.

Горгорий не использовал копье. Он выхватил длинный меч — из черной стали, по которой вились древние письмена, — найденный в склепах Торы, врезаясь в ряды врага как серп срезающий спелые колосья. Первый же удар рассек гирканца надвое — от ключицы до седла. Брызги горячей крови застывали на ледяном тумане, превращаясь в багровые кристаллы.

— Сам Митра карает дикарей нашими руками! — выкрикнул маркграф Эмерик, вонзая палаш в горло очередному степняку. Он видел, как Горгорий сражается, и в его сердце, выжженном горем, пробуждалась надежда, при виде того как отчаянно бьется их предводитель. О том, откуда у простого бастарда, которому негде было обучиться должному искусству боя, такое потрясающее умение орудовать клинком Эмерик старался не думать

Степняки попытались перегруппироваться, используя свою излюбленную тактику отступления и обстрела. Но туман мешал им. Стрелы летели в никуда, а немедийцы, ведомые желтоглазым вождем, всегда оказывались рядом.

На Горгория бросились трое гирканцев с кривыми саблями. Барон отбил первую саблю, выбивая оружие из рук степняка и вгоняя собственный клинок в живот владельцу. Второму он просто раздробил череп кулаком в кольчужной перчаткой. Третий, впервые увидев лицо Горгория вблизи, увидел в нем нечто, что заставило его в ужасе попятиться, а в следующий миг ударом клинка барон развалил его череп как спелую тыкву.

К полуночи руины Кальвы были завалены трупами гирканцев. Туман начал рассеиваться, открывая страшную картину: рыцари стояли среди тел, тяжело дыша, их доспехи были покрыты коркой из запекшейся крови.

Горгорий поднялся на крыльцо разрушенного дома графа Альбана. Внизу толпились выжившие крестьяне, женщины с разорванными одеждами и окровавленные старики. Они смотрели на него одновременно со страхом и надеждой.

— Граф Альбан мертв, — голос Горгория разнесся над пепелищем, холодный и властный. — Его род пресекся. Но его земля не будет бесхозной. Сегодня я пролил за вас кровь своих лучших людей. Я — барон Торы, и отныне я — ваш щит.

Он посмотрел на Валерия и Эмерика. Те, опьяненные победой, которую они уже считали невозможной, медленно опустили мечи.

— Вы видели, на что способна сталь, когда ею правит воля, — произнес Горгорий, обращаясь к рыцарям. — Мы не будем ждать милости от Тарантии. Мы сами вернем Немедии её величие. Поместье Альбана теперь часть моих владений. Мы восстановим его стены и поставим здесь гарнизон.

Это было прямое нарушение старых законов Немедии о наследовании. В иные времена это назвали бы захватом. Но сейчас, глядя на горы вражеских трупов и на своего «спасителя», никто не посмел возразить.

— Слава барону Валенту! — выкрикнул кто-то из израненных ополченцев.

Горгорий кивнул, и на мгновение в его глазах отразилось пламя костра. За его спиной, в тенях разрушенного храма Митры, Атла собирала кровь убитых врагов в бронзовые сосуды, совершая тайный обряд освящения земли. Древний Ахерон всасывал эту жертву, и Горгорий чувствовал, как власть — истинная власть, стоящая выше титулов — наполняет его.

Первое графство пало к его ногам не от удара меча, а от благодарности тех, кого он спас. Горгорий Валент начал собирать заново Немедию, превращая ее в причудливую мозаику из страха и верности, где каждый новый кусок был смазан кровью его врагов.

[Зогар Саг]

Сталью и магией

Замок в Торе превратился в сердце паутины, чьи нити тянулись ко всем уцелевшим поместьям. В то время как центральная Немедия бредила в лихорадке безвластия, под сенью обветренных пиков, воцарился «Железный Мир» Горгория Валента. Горгорий действовал как опытный хирург, который не только прижигает раны, но и безжалостно отсекает гангренозные конечности. Первым инструментом консолидации стало убеждение, подкрепленное блеском недавней победы. В главном зале Торы Горгорий собрал малых властителей округи: графа Грейса, чей замок был наполовину сожжен, барона Лукана и старейшин пограничных общин.

— Вы видели, как горела Кальва, — негромко говорил Горгорий, мерно расхаживая перед собравшимися. На нем был строгий черный дублет, но на пальцах поблескивали кольца, украшенные камнями, которые, казалось, поглощали свет свечей. — Вы видели, как гирканцы резали ваших людей. Митра далеко, а Вимарк еще дальше. Я — единственный, кто стоит между вами и бездной.

Его авторитет был неоспорим. Для людей, привыкших считать гирканцев непобедимыми, Горгорий, принесший голову Гюрзы, казался чуть ли не полубогом. Большинство склонилось сразу, принимая патронаж Торы в обмен на десятину провизией и клятву верности. Они видели в нем защитника, не замечая, как герб Валентов на стенах замка постепенно обрастал странными узорами, напоминающими змеиные кольца.
Но были и те, кто считал Горгория выскочкой и бастардом. Барон Оттон, владелец укрепленной башни на перевале Черных Вод, открыто посмеялся над предложением союза.

— Я не склоню колено перед сыном горной шлюхи, — заявил он посланникам.

Ответ Горгория был коротким и лишенным благородства, принятого в классической Немедии. Он не послал герольда с вызовом на дуэль. Он послал «Черных Псов» — отряд смуглых черноволосых горцев, чьи предки тысячи лет хранили верность теням Ахерона.

В одну безлунную ночь горцы, обмазанные жиром и сажей, бесшумно поднялись по отвесным скалам, которые Оттон считал неприступными. Они не брали пленных и не грабили сокровищницы. К рассвету над башней воцарилась тишина. Самого Оттона нашли в его опочивальне: мертвого, с лицом искаженным от ужаса. Его язык был прибит к изголовью кровати кинжалом Горгория. На следующий день над перевалом взвилось знамя Валентов.

Урок был усвоен: те, кто не желал идти за Горгорием-спасителем, раздавливались Горгорием-завоевателем.А там, где не справлялась сталь и слова, в дело вступала Атла. Её магия не походила на фокусы ярмарочных магов или заумные формулы аквилонских алхимиков. Это было древнее, утробное колдовство, берущее свои истоки в запретной магии проклятого Ахерона.

Маркграф Гермерик, один из самых влиятельных лордов региона, внезапно начал чахнуть. Его преследовали ночные кошмары, в которых он видел огромных змей, обвивающих его ложе. В его замке пахло серой, а молоко в погребах за ночь превращалось в кровь.

Когда Гермерик, окончательно обезумевший от страха, приполз в Тору молить о заступничестве Митры, Горгорий принял его милостиво. Атла дала маркграфу «лекарство» — настойку из серого лотоса, смешанного с вытяжкой из яда желтой жабы и желчью горного полоза, над которым ведьма шептала заклятия. После первого же глотка зелья воля Эмерика была сломлена навсегда. Он стал самым преданным вассалом Горгория, готовым подписать любой указ и отправить своих людей на любую бойню.

Сам Горгорий всё реже появлялся на свету, предпочитая проводить часы в компании матери в глубоких пещерах под замком. Там, среди одичавших потомков Ахерона, которые поклонялись ему как вернувшемуся королю-колдуну, он изучал обрывки «Запретных Саг». Он учился «Взору Сквозь Камень» — искусству видеть передвижения врагов за много миль. Он познавал тайну «Стали, Жаждущей Крови», нанося на клинки своих воинов руны, которые заставляли даже самые ничтожные царапины врагов не заживать, а гнить за считанные минуты. Он учился говорить со змеями, повелевать совами и летучими мышами, вызывать духов гор и демонов, обитающих в подземных водах.

К концу года вся горная область была консолидирована. Мелкие лорды стали капитанами его армии, а их земли — источником ресурсов. Горгорий Валент перестал быть просто бароном. Он стал теневым сувереном, чья власть была замешана на крови, страхе и древнем праве сильного, пришедшем из эпох, когда человек был лишь рабом Змея

[Зогар Саг]

Корона Ахерона
Над ущельем, которое одичавшие горцы называли Зевом Пифона, висела тишина, более древняя и тяжелая, чем нависавшие над ними скалы. Здесь, вдали от митрианских храмов и рыцарских замков Немедии, время не текло по прямой, а сворачивалось в кольца, подобно гигантскому змею.

Среди черных базальтовых колонн, некогда подпиравших своды храма, разрушенного три тысячи лет назад, горели костры. Их пламя было а мертвенно-фиолетовым — плод горения высушенного черного лотоса и жира казненных пленников. Горгорий стоял в центре круга, вымощенного плитами, которые всё еще хранили следы жертвенной крови эпохи королей-колдунов. На нем не было доспехов — только плащ из шкуры черного волка. Его желтые глаза, впитывая свет костров, казались двумя дырами в иную реальность.

Рядом с ним, подобно тени, скользила Атла, а за ней следовали горцы — смуглые, черноволосые горцы, в чьих глаза мелькал отблеск давнего безумия. Три тысячи лет после падения Ахерона они бездумно повторяли давние ритуалы, смысл которых стерся из их деградировавших умов. Они выполняли эти обряды как автоматы, лишенные Khu — духовной искры.

Но всё изменилось пять веков назад.

— Они все еще помнят, сын мой, — прошелестела Атла, поднося к губам Горгория чашу из обсидиана. — Помнят тот год, когда горы задрожали, а мертвые в гробницах зашевелились, когда Тот, чей голос подобен грому в пустоте, вернулся из бездны.

Горгорий кивнул. Он знал историю Ксальтотуна. Великий чародей Пифона, воскрешенный из пепла Заговором Четырех, прошел через эти горы перед тем, как обрушить мощь Немедии на Аквилонию. Ксальтотун нашел этих выродков, копошащихся в навозе былого величия, и вдохнул в их пустые ритуалы жизнь. Триумф чародея был сокрушен киммерийским королем и Сердцем Аримана, но пробужденная им тьма все еще ждала своего часа.

— Ксальтотун разбудил землю, но он был слишком горд, чтобы оставить наследника, — продолжала Атла, её голос сорвался на хищное шипение. — Он считал этих горцев лишь грязью. Но он не знал, что в Торе созрело семя, способное удержать то, что он пробудил.

На алтаре из черного камня лежал пленник — гирканец, захваченный у перевала: связанный по рукам и ногам, со ртом заткнутым шкуркой, содранной с крысы.

Горгорий поднял «Клык Сета» — ритуальный ножвыкованный из метеоритного железа, найденного в руинах Пифона.

— Xaltotun khu! Acheron khu! — выкрикнул Горгорий, и этот клич, усиленный эхом скал, отозвался гулом глубоко под землей, когда жрец вонзил клинок в грудь гирканца. Но вместо того, чтобы просто стечь на камни, кровь жертвы начала подниматься вверх тонкими струйками, сплетаясь в воздухе в сложный узор, напоминающий корону — ту самую зазубренную корону Ахерона, за которую Ксальтотун готов был уничтожить новый мир.

— Пей, мой господин! — взвизгнула Атла, падая ниц.

Горгорий приник к ране, впитывая в себя эссенцию боли и древнего права. В этот миг горы вокруг словно расступились. Горгорий увидел не руины, а сияющий Пифон, черные пирамиды, уходящие в облака, и легионы рабов, чьи жизни были лишь топливом для воли магов. Он почувствовал связь с каждым камнем в Немедии, положенным поверх ахеронского фундамента.

Когда ритуал закончился, Горгорий выпрямился. Его лицо изменилось — оно стало более резким, в нем появилось нечто неуловимо нечеловеческое.

— Ксальтотун ошибался, — произнес он, и его голос теперь звучал так, словно исходил из глубины колодца. — Он хотел вернуть прошлое. Я же создам будущее. Немедия станет телом, в которое вернется душа Ахерона. И те, кто поклоняется Митре, будут сами воздвигать алтари для Сета, когда поймут, что свет — это лишь иллюзия, скрывающая вечную тьму.

Над вершинами Торы взошло Черное Солнце, видимое лишь тем, в ком текла порченая кровь. Горгорий Валент закончил ученичество. Теперь он был готов выйти к своим сторонникам, чтобы с улыбкой на губах повести их к гибели старого мира и возрождению Империи.

[Зогар Саг]

Тьма и лед

Снег падал на горы Торы, словно пепел с остывающего погребального костра. Ветер, прилетавший с севера, приносил не просто холод, а предсмертный хрип загнанного зверя.

Горгорий Валент стоял на бастионе замка, кутаясь в плащ из шкуры черного волка, который в сумерках делал его похожим на огромную летучую мышь. Его желтые глаза, наделенные неестественной зоркостью, видели далеко за пределами обычного человеческого взора. Там, внизу, по обледенелому дну ущелья, тянулась черная лента — изможденные люди, ведомые отчаянием и бессильной яростью.

Это были асиры Хьялмара, одного из вождей северян, что нахлынули с севера несколько десятилетий нзад. Златоволосые гиганты Севера, которые веками не знали страха, теперь напоминали тени. Их щиты были изрублены, их женщины прижимали к груди молчаливых детей, а идущие в арьергарде воины то и дело оглядывались назад. Там, за их спинами, в пелене метели, слышался рокот боевых рогов — это шел Гуннар Железный Лоб, вождь более многочисленного племени, поклявшийся сделать чашу из черепа Хьялмара.

— Они пахнут яростью, — прошелестел голос Атлы за спиной Горгория. — Мощные тела, пустые головы. Идеальное мясо для твоих планов, сын мой.

— У этого «мяса» есть еще и клыки, мать, — негромко ответил Горгорий, не отводя взгляда от приближающейся колонны. — И мне нужно, чтобы они вцепились в горло Немедии.

Когда Хьялмар достиг ворот Торы, его встретил не град стрел, а гробовая тишина. На крепостной стене, освещенной багровыми факелами, стоял Горгорий. Он не надел панциря и его непокрытая голова с рыжими прядями в волосах и желтые глаза делали его похожим на демона.
Хьялмар, широкоплечий гигант с золотистой бородой, вышел вперед, опираясь на двуручную секиру.

— Я — Хьялмар из племени Белого Волка, — прорычал асир. — За моей спиной — смерть. Впереди — твои стены, южанин. Мы ищем не мира, а места, где можно встретить конец, стоя на ногах и с оружием в руках. Дай нам войти, и мы станем твоим щитом на одну ночь. Откажи — и мы возьмем крепость, чтобы залить ее кровью и умереть вместе с вами.
Горгорий медленно спустился со стены. Когда он приблизился, асиры, стоявшие за спиной своего вождя, инстинктивно схватились за мечи, делая знаки от нечистых духов при виде странно-желтых, волчьих бастарда Торы.

— Конец — это слишком просто, Хьялмар, — произнес Горгорий. Его голос не дрожал на морозе, он был холоднее самого льда. — Твой враг Гуннар уже на вершине перевала. Он силен, но он воюет телами. Я же воюю душами.

Горгорий поднял руку, и в этот миг пламя факелов стало мертвенно-зеленым. Асиры вскрикнули — за спиной барона, в мареве метели, на мгновение проступили очертания циклопических башен, которых не могло быть в этих горах. Тени древнего Пифона накрыли замок.

— Я дам тебе больше, чем стены, — Горгорий подошел вплотную к Хьялмару, и асир почувствовал запах благовоний перемешанный со змеиным мускусом. — Я дам тебе возмездие. Присягни мне, и завтра Гуннар и его люди не просто умрут — их кровь напитает алтари, которые сделают твоих детей владыками этой земли. Но плата... плата будет велика.

Хьялмар посмотрел на своих израненных воинов. Сзади, из темноты ущелья, вновь донесся трубный зов преследователей — ближе, чем прежде.

— Кром смеется над нами в своих туманах, — хрипло выдохнул Хьялмар, опуская секиру. — А Имир забыл своих сыновей. Если ты дьявол, немедиец, то сегодня мы станем твоими легионами.

Он ударил кулаком в грудь и пять сотен северных гигантов разом повторили его жест. Горгорий улыбнулся: не жестом радости, а оскалом сытого хищника.

— Пойдем со мной, брат мой, — Горгорий коснулся плеча Хьялмара. — Твой враг Гуннар думает, что он идет на битву. Он не знает, что он идет на заклание.

В ту ночь в Торе был заключен союз, который позже назовут «Клятвой Скорпиона». Под покровом бури, пока асиры ели мясо и пили вина из погребов барона, Атла и её горные выродки уже расставляли в ущелье тайные ловушки. Горгорий Валент получил свои мечи, а древняя магия Ахерона — долгожданный поток свежей крови. Снаружи ревела буря, но в стенах Торы было тихо: Великий Змей Сет расправлял свои кольца, готовясь поглотить тех, кто так самонадеянно пришел грабить его владения.

[Зогар Саг]

Морок ущелья

Ущелье, прозванное горцами «Глоткой Аримана», напоминало извилистый шрам на лике земли. Здесь отвесные скалы сходились так близко, что небо казалось лишь узкой полоской серого савана. Именно сюда Хьялмар заманивал своего преследователя, изображая поспешное, беспорядочное бегство. Гуннар Железный Лоб, опьяненный близостью триумфа, вел три тысячи своих топоров в самое сердце ловушки. Его воины, гиганты с Севера, привыкли к честной резне под открытым небом. Они презирали всех южан, считая их трусливыми и слабыми, но Гуннар не знал, что эти горы населяют совсем иные люди.

Над вершинами, скрытый выступом скалы, стоял Горгорий. Рядом с ним, опустившись на колени, Атла шептала слова на древнем языке. Она держала в руках обсидиановый сосуд, наполненный кровью жертв, принесенных накануне., шепча над ней заклинания и совершая пассы.

— Пора, — негромко произнес Горгорий.

На миг он закрыл свои желтые глаза и протянул руки над пропастью. Из его пальцев потянулись нити синеватого дыма, которые, соприкасаясь с горным воздухом, превращались в непроницаемый туман. Он пал на армию Гуннара внезапно: в мгновение воины перестали видеть не только врага, но и хвосты коней своих товарищей. Воздух стал вязким, холодным и тошнотворно пахнущим могильным смрадом.

Но страшнее тишины стали звуки.

С правой стороны, из тупикового ответвления ущелья, вдруг донесся яростный боевой клич Хьялмара и лязг сотен мечей о щиты.
— Они здесь! Развернуться! — взревел Гуннар, направляя свой авангард в пустоту тумана.

В то же время его арьергард услышал за спиной топот тяжелой кавалерии и голос самого Гуннара, истошно кричащий:

— Отступайте к перевалу! Нас окружают демоны!

Это был шепот Ахерона, многократно усиленный эхом скал. Горгорий плел узор ложной реальности, заставляя воинов Гуннара верить своим ушам больше, чем разуму. Армия, еще мгновение назад бывшая монолитной стеной, раскололась. Половина людей бросилась в боковой каньон, преследуя призрачные вопли, другая — в панике начала пробиваться обратно к выходу, давя собственных товарищей.

Когда войско врага разделилось, Горгорий вскинул руку и в тот же миг отовсюду протрубили боевые рога. В следующий миг из тумана, словно выкованные из самой тьмы, ударили немедийские рыцари. Граф Валерий и маркграф Эмерик вели своих латников с высот, обрушиваясь на дезориентированных асиров Гуннара. Немедийцы сражались с ледяным остервенением людей, мстивших очередным захватчикам. Их длинные мечи пронзали тела варваров, а тяжелые дестриэ втаптывали врагов в каменистое дно ущелья.

С другой стороны, из-за скал вышли воины Хьялмара. Обозленные долгим бегством, асиры «Белого Волка» превратились в берсерков. Хьялмар, орудуя своей секирой, прорубал просеки в рядах людей Гуннара, окрашивая свежий снег в ярко-алый цвет.

— Где ты, трус?! — ревел Гуннар, пытаясь собрать верных людей среди клубящегося морока.Он был подобен раненому медведю, вокруг которого смыкались гончие.

— Выходи, Хьялмар! — ревел он. — Спрятался за спину колдуна и юбку ведьмы?!

Туман перед ним расступился. Но первым он увидел не Хьялмара, а Горгория Валента. Барон сидел на вороном коне, неподвижный, как обсидиановое изваяние. Его желтые глаза горели ровным, жутким светом. Гуннар замахнулся для удара, но внезапно почувствовал, что его рука весит тонну. Сами камни под ногами его коня зашевелились, словно живые кольца гигантского змея, удерживая животное на месте.

Горгорий не обнажил меча. Он лишь взглянул через плечо и кивнул.
Из теней выступил Хьялмар. Его доспех был разбит, лицо залито кровью, но в руках он сжимал свою тяжелую двухлезвийную секиру.

— Твой путь закончен, Гуннар, — хрипло произнес вождь «Белого Волка».

Гуннар, скованный волей Горгория и чарами Атлы, мог лишь бессильно рычать. Хьялмар шагнул вперед. Это не был честный поединок, это была казнь. Взмах секиры пропел в холодном воздухе. Лезвие с сокрушительным хрустом вошло в сочленение доспехов на шее Гуннара, разрубая позвоночник и сминая сталь. Голова в шлеме с железным налобником покатилась по камням, орошая снег фонтаном горячей крови.

В ущелье воцарилась мертвая тишина. Мороки рассеялись. Выжившие воины Гуннара — более тысячи закаленных бойцов — стояли, окруженные немедийскими латниками и людьми Хьялмара. Они видели своего вождя обезглавленным. Они видели желтоглазого демона на черном коне, который повелевал туманом.

Хьялмар поднял окровавленную голову Гуннара над собой.

— Ваш вождь пал! — прокричал он, обращаясь к соплеменникам. — Он вел вас на смерть ради своей гордыни. Но мой союзник, лорд Валент, дает вам жизнь. Присягните мне, и мы станем одним племенем! Присягните ему — и вы получите себе богатые земли этой страны!

Варвары, охваченные суеверным ужасом перед магией Горгория и признавая силу Хьялмара, не колебались. У них не было иного пути.
Оставшись в этих горах одни, они были бы истреблены либо голодом, либо немедийцами. Один за другим они опускали мечи и преклоняли колена, ударяя кулаками в грудь.

Хьялмар подошел к Горгорию и протянул ему руку, испачканную в крови Гуннара.

— Теперь мы связаны крепче, чем братья по матери, — сказал асир. — Мой топор — твой, немедиец.

Горгорий сжал его предплечье, своей холодной рукой.

— Это только начало, Хьялмар. Сегодня ты получил племя. Завтра мы возьмем королевство.

Немедийские лорды наблюдали за этой сценой с замиранием сердца. Они видели, как на их глазах варварская мощь Севера переходит под контроль человека, в чьих жилах течет яд Ахерона. Союз был скреплен не только политическим расчетом, но и кровью, пролитой по всем правилам древних ритуалов.

Победа в «Глотке Аримана» дала Горгорию сокрушительную военную силу, преданную ему до безумия. Ахерон больше не был лишь шепотом в руинах; он обрел плоть в виде тысяч асирских топоров. Горгорий Валент улыбнулся, глядя на закат, который сегодня казался особенно багряным. Он знал: Немедия скоро почувствует, как её кости начинают срастаться в новом узоре.

[Зогар Саг]

Замок забытых теней

Центральные провинции — историческое сердце страны — представляли собой жалкое зрелище. Города, которые некогда были центрами учености, теперь напоминали выбитые зубы во рту мертвеца. Гирканцы, пресыщенные грабежом, разбились на мелкие отряды, а выжившие немедийские крестьяне сбились в банды, которые были опаснее диких зверей.

Союз Хьялмара и Горгория двигался подобно вышедшей из берегов реке, смывающей все на своем пути. Северяне, пополнившие свои ряды воинами павшего Гуннара, жаждали простора и добычи. Они шли широким фронтом, выжигая остатки гирканских кочевий. Хьялмар, восседая на огромном жеребце, лично вел «золотые клинья» своих берсерков в лобовые атаки, в то время как рыцари Горгория наносили точечные удары по укрепленным поместьям.

Там, где враг пытался закрепиться, в дело вступала «Ночная Стража» Горгория. Перед штурмом на вражеские лагеря опускался морок: часовые видели во тьме оживших мертвецов, а их оружие в решающий момент становилось тяжелым и бесполезным. После того как Нумалия — древний город-крепость — пала за одну ночь, слухи о «желтоглазом спасителе» распространились по всей стране.

Осень уже золотила леса, когда войско подошло к руинам замка Алтара, стоявшего на высоком утесе над рекой Тибор. Замок считался проклятым; говорили, что гирканцы обходили его стороной, боясь призраков, которые стонали за его сорванными дверями.

— Мои люди не пойдут туда, — прохрипел Хьялмар, глядя на почерневшие от времени стены. — Камни этого места пахнут проклятием. Мои топоры бессильны против тьмы.

— Жди здесь, брат, — ответил Горгорий. Его желтые глаза странно пульсировали, отражая серые воды Тибора. — Тьма — моя стихия.

Внутри замка царил холод, не подвластный времени. Пыль лежала слоем в палец, скрывая роскошные мозаики пола. Но Горгорий не смотрел по сторонам — он шел на зов крови. Глубоко в недрах донжона, в потайной комнате, скрытой за гобеленом с изображением битвы при Пифоне, он нашел то, что искал.

В углу, на куче полусгнивших мехов, сидела молодая женщина. Её лицо было бледным, как у призрака, но в чертах сквозило благородство происхождение, которое невозможно скрыть даже за лохмотьями. Светлые волосы, спутанные и пыльные, падали на худые плечи.

Это была Ливилла, единственная выжившая племянница покойного короля Немедии. В ней воплотилась вся породистая красота угасшей династии Брагора: алебастровая кожа, тонкие запястья и глаза цвета грозового неба над Бельверусом. Но это была красота, тронутая тленом. После двух лет скитаний её лицо осунулось, а в уголках губ залегла горькая складка, не свойственная двадцатилетней девушке.

Её спасение из горящей столицы было чудом, оплаченным кровью трех десятков гвардейцев. Пока всадники Тогака врывались в королевские покои, верный камердинер провел принцессу через «змеиные ходы» — тайную систему туннелей, заложенную еще архитекторами древнего Ахерона под фундаментом города. Ливилла бежала в ночной рубашке, набросив на плечи лишь плащ из меха горностая, и видела, как в небе над столицей пляшут демоны пожаров.

Она выбрала замок Алтара не случайно. Это было владение её матери, место с дурной славой, которое немедийские летописцы старались обходить молчанием. Считалось, что Алтара стоит на входе в подземные пещеры, где хоронили жрецов Пифона. Этот суеверный ужас стал её щитом: гирканцы, бесстрашные в поле, бледнели при виде черных башен замка. Ливилла жила здесь как привидение среди привидений, питаясь остатками сухарей и дождевой водой, в то время как в пустых залах по ночам раздавались шаги тех, у кого давно не было плоти.

Когда Горгорий вошел в её убежище, Ливилла даже не вскрикнула. Она стояла у стены, сжимая в руке фамильный кинжал с рукоятью из слоновой кости. Её золотистые волосы, когда-то пахнущие розами, теперь отдавали пылью и плесенью.

— Остановись, — прошептала она, и её голос, надтреснутый, но всё еще властный, эхом отозвался под сводами. — Если ты пришел за кровью королей, то знай: она иссохла. Я не стану трофеем для дикаря.

Горгорий остановился в десяти шагах, медленно снял перчатку и опустился на колено.

— Ваше Высочество, — произнес он, и в его интонациях не было издевки.

— Кочевники боятся этих стен, а я — нет. Ибо я знаю, что за тени оберегали ваш сон. Я Горгорий Валент, барон Торский, и в моих жилах течет тот же древний зов, что слышите вы в шепоте этих камней.

Ливилла прищурилась, вглядываясь в лицо немедийца. Она видела его смуглую кожу, рыжие пряди в волосах и то, как тени вокруг него словно сгущаются, подчиняясь его воле.

— Ты... из Торы, — сказала она, опуская кинжал. — Дядя говорил, что твой отец слишком глубоко зарылся в архивы Ахерона. Теперь я вижу — он что-то нашел.

— Он нашел будущее, Ливилла, — Горгорий поднял голову, и его взгляд впился в её глаза. — Немедия, которую вы знали, пала. Она была слишком светлой для этого века крови. Но я предлагаю вам не просто жизнь. Я предлагаю вам возрождение. Под моим щитом вы вернетесь в Бельверус не как беженка, а как королева империи.

— Ценой чего, барон? — она сделала шаг вперед, и свет луны подчеркнул её пугающую бледность. — Я чувствую холод, исходящий от тебя. Это не холод севера. Это холод могилы.

— Это холод Порядка, — отрезал Горгорий. — Вы — имя, которое нужно народу. Я — сталь, которая нужна вам. Наши предки-хайборийцы победили Ахерон, но они не смогли его уничтожить — они лишь построили свой мир поверх нашего. Теперь фундамент прорастает сквозь стены. Примите мою руку, Ливилла. Примите мой кров. И я клянусь: те, кто заставил вас прятаться в этой пыли, будут молить о смерти на дыбах под окнами вашего нового дворца.

Ливилла долго смотрела на него. Она видела в Горгории не рыцаря без страха и упрека, а хищника, облаченного в человеческие одежды. Но за стенами замка выл ветер, неся запахи резни и варварства. Она понимала, что выбор невелик: остаться здесь и превратиться в одну из теней Алтары или довериться этому человеку...или демону.

— Хорошо, барон Валент, — произнесла она, убирая кинжал в ножны. — Я пойду с тобой. Но помни: кровь королей Немедии опасна. Она может стать вином, а может — ядом.

— Я люблю яды, принцесса, — Горгорий поднялся и подошел к ней. Он взял её руку в свою, и Ливилла вздрогнула от холода, исходившего от его кожи. — Они делают восприятие мира... острее.

Когда Горгорий вывел Ливиллу из ворот замка, армия замерла. Хьялмар и его северяне в недоумении смотрели на хрупкую женщину, которую барон вел под локоть.Но немедийские лорды — Валерий и Эмерик — внезапно сорвали шлемы.

— Принцесса Ливилла! Кровь Брагора! — закричали они, падая на колени.

Это был мастерский ход. Найдя Ливиллу, Горгорий превратился из удачливого узурпатора и колдуна в «Защитника Короны». Теперь каждый город, каждый барон, еще сомневавшийся в его праве, должен был склониться перед ним, если не хотел быть предателем законной династии.

— Слышишь, Хьялмар? — тихо спросил Горгорий, когда они ехали обратно к лагерю. — Это кричит не страх. Это кричит История. Теперь мы не просто захватчики. Мы — Немедия.

Хьялмар лишь кивнул, крепче сжимая секиру. Он видел, как Горгорий смотрит на Ливиллу — не как на женщину, а как на драгоценный артефакт, необходимый для завершения ритуала.

В ту ночь над Немедией вновь взошло Черное Солнце, но теперь его лучи маскировались под блеск королевских регалий. Горгорий Валент заполучил символ власти, а Ливилла — защиту дьявола. Союз был заключен, и фундамент нового Ахерона, заложенный в самом сердце Хайбории, окропился каплей королевской крови, что скрепляла пакт между северной сталью, немедийским прошлым и ахеронской бездной.

[Зогар Саг]

Новый соперник

Явление Ливиллы народу подействовало на остатки немедийского рыцарства как магический маяк. Из лесных чащ, из потаенных горных убежищ и укрепленных монастырей потянулись обозы и конные отряды. Старые знамена, выцветшие и пробитые стрелами, вновь затрепетали на ветру. Под начало барона Валента вставали те, кто еще вчера считал себя обреченным: графы Нумалии, бароны приграничья и рыцари-беспоместники, чья единственная собственность теперь заключалась в остром мече.

Но вместе с силой пришла и спесь. Если первые соратники Горгория — Валерий и Эмерик — видели в нем мессию, то новоприбывшие вельможи смотрели на «бастарда из Торы» с плохо скрываемым презрением. Для них он был лишь временным вождем, удачливым выскочкой, который волею случая нашел живой символ легитимности.

Самым опасным среди них был граф Лотт из Ганумара.

Лотт был живым воплощением старой немедийской гордыни. Высокий, широкоплечий, с породистым лицом и аккуратно подстриженной золотистой бородой, он принадлежал к роду, чей город Ганумар столетиями считался одной из столиц королевства. Лотт сумел сохранить свой «Золотой полк» — две тысячи тяжелых латников. Более того, золото привлекло под его начало немало наемников из асирских отщепенцев и даже отряд гирканских перебежчиков.

Лотт въехал в лагерь Горгория не как проситель, а как триумфатор. Гул его труб заглушил перекличку стражи Торы, а его всадники бесцеремонно теснили асиров Хьялмара, очищая путь своему господину.
Вечером в шатре, где Ливилла принимала присяги, Лотт вел себя так, словно корона уже лежала у него в седельной сумке. Он склонился над рукой принцессы, задержав поцелуй чуть дольше, чем того требовал этикет, пока его светлые глаза нагло скользили по её лицу и телу.

— Немедия заждалась своей королевы, — пророкотал он, игнорируя стоявшего рядом Горгория. — Мои амбары полны, а мои латники — единственные в этой стране, кто еще помнит вкус победы без помощи... — он мельком взглянул на желтые глаза Валента, — ...сомнительных талантов. Принцесса, замок Ганумар будет куда более достойным пристанищем для Крови Брагора, чем эти угрюмые скалы.

Ливилла, бледная и натянутая как струна, бросила быстрый взгляд на Горгория. Барон стоял в тени, скрестив руки на груди. Его лицо было неподвижным, как маска, но в глубине зрачков тлело нечто, от чего у Лотта, будь он чуть менее самовлюблен, мороз пробежал бы по коже.

— Мы ценим вашу верность, граф, — тихо ответила Ливилла. — Но барон Валент — мой защитник по праву первого меча.

Лотт коротко, сухо рассмеялся.

— Защитник? Времена требуют не «защитников», а королей. А королем в Немедии может стать лишь тот, чья кровь чиста, а имя записано в свитках Бельверуса.

Позже, когда Лотт удалился в свой лагерь, окруженный лесом стальных копий, Хьялмар подошел к Горгорию. Асир был в ярости.

— Этот павлин оскорбил тебя, брат. Его люди плюют в сторону моих воинов. Дай мне знак, и к рассвету его «Золотой полк» станет кормом для воронов. Мы перережем им глотки, пока они спят в своих шелковых палатках.

Горгорий медленно покачал головой. Он смотрел в сторону лагеря Лотта, где горели сотни огней, а рыцари Ганумара громко пировали, празднуя свое прибытие.

— Нет, Хьялмар. Пока нет. Лотт привел с собой тысячи мечей. Без них мы не выбьем врага из Бельверуса. Настоящий враг — не этот надутый индюк, а те, кто сжег нашу столицу.

— Ты позволишь ему дышать одним воздухом с Ливиллой? — удивился асир. — Он смотрит на неё как на кобылицу, которую собирается объездить.

Горгорий обернулся, и в свете догорающего костра его лицо показалось Хьялмару почти рептильным.

— Пусть смотрит. Пусть мечтает о свадьбе и короне. Гордыня — это самый сладкий из ядов, Хьялмар. Она ослепляет лучше любого морока. Лотт думает, что он — игрок, но он лишь кость, которую я брошу в пасть нашим врагам.

Барон замолчал, чувствуя, как в глубине его сознания шевелятся обрывки магических формул, подсмотренных в руинах Пифона. Он уже видел нити судьбы, связывающие Лотта: граф был обречен, но его смерть должна была принести максимальную выгоду делу империи.

— Собирай вождей, — приказал Горгорий. — Завтра мы объявим поход на юг. Лотт пойдет в авангарде. Он хочет славы? Он её получит. Столько славы, сколько не сможет унести.

За стенами шатра Атла уже чертила на снегу знаки, призывая духов-пожирателей, что следовали за армиями. Она знала: золотобородый граф — лишь очередная жертва на алтаре её сына. Горгорий Валент умел ждать. Он научился этому у змей, что могут часами лежать неподвижно, прежде чем нанести смертельный удар. Немедия объединялась, но в её фундамент закладывалась не только сталь, но и предательство, скрепленное черной магией Ахерона.

[Зогар Саг]

На пороге столицы

Бельверус, некогда сияющая гордость Хайбории, теперь напоминал гниющий труп исполина, обглоданный ненасытными стервятниками. Великие библиотеки превратились в пепелища, где ветер гонял серые ошметки бесценных свитков, а широкие проспекты были завалены руинами и трупами, которые никто не спешил предавать земле.

В самом сердце этого хаоса, в полуразрушенном королевском дворце, засел тот, кого шепотом называли «Королем Руин».

Тор-Ивар был плодом соития двух самых суровых окраин мира. Его мать была женщиной из высокогорных кланов Гандерланда, хранившая в себе архаичнуюк кровь древних гиборийцев, а отец — ванирским ярлом, пришедшим из ледяной ночи. Этот полукровка обладал массивным телосложением северного титана и угрюмым, практичным умом гандера. У него были медно-рыжие волосы, заплетенные в тугие косы по обычаю предков, и глаза цвета свинца.

Он не просто захватил Бельверус — он превратил его в логово. Под его началом стояло дикое, разношерстное воинство: яростное племя асиров, видевших в нем своего полубога; перебежчики-аквилонцы, привлеченные звонкой монетой; кучка киммерийцев-изгнанников и даже отдельные гирканцы, нашедшие в руинах столицы временный приют. Тор-Ивар сорил золотом. Он заявлял, что нашел в подземельях остатки королевской казны Брагора, и это привлекало к нему всё новых искателей удачи. Но правда была куда более ядовитой.

В глубоких подземельях замка Алтара, там, где воздух был пропитан запахом древних склепов, Горгорий Валент склонился над чашей из черного обсидиана. Атла стояла рядом, в её руках пульсировало магическое пламя, окрашивая её лицо в мертвенно-фиолетовый цвет.

— Смотри, сын мой, — прошелестела она. — Смотри в само сердце металла.

Горгорий опустил пальцы в горсть золотых монет, принесенных его лазутчиками из Бельверуса. Он закрыл глаза, и его сознание скользнуло сквозь время и пространство, ведомое ахеронским заклятием «Взора Сквозь Сущность».

Перед его внутренним взором возникли не немедийские сокровищницы, а раскаленные горны Тарантии. Он увидел чеканщиков в кожаных фартуках и штандарты с золотым орлом. На монетах, которые Тор-Ивар выдавал за немедийские, под слоем тонкой позолоты скрывалась сталь и клеймо Аквилонской Империи.

— Вимарк... — прошептал Горгорий, и его желтые глаза вспыхнули яростью. — Старый гандер решил удушить нас руками своего «кузена». Он кормит пса, чтобы тот лаял у нашего порога.

— Вимарк сейчас занят усмирением Аргоса, — Атла хищно оскалилась. — Его взор обращен на Юг. Он думает, что Немедия будет вечно грызться за кость, которую он бросил этому полукровке. Он забыл, что в горах проснулся Дракон.

Горгорий медленно поднялся, полы его мантии, сплетенной из волос мертвых женщин, зашуршали по камням.

— Настало время вырвать эту кость. Тор-Ивар думает, что он хозяин столицы. Он не знает, что он — лишь жертва, предназначенная для освящения моего вступления в права.

В лагере Горгорий созвал совет. Граф Лотт из Ганумара, как всегда, сидел развалившись в кресле, поглаживая эфес своего золоченого меча.

— Мы стоим здесь, пока какой-то варвар спит в королевской опочивальне! — гремел Лотт. — Мои латники изнывают от безделья. Дайте мне авангард, и я снесу голову этому выскочке!

Горгорий посмотрел на него с тонкой улыбкой.

— Тор-Ивар силен, граф. У него асирские вояки и аквилонская сталь.

— Вы боитесь его, барон? — Лотт дерзко вскинул подбородок. — Или ваша магия бессильна против гандерландского упрямства?

— Напротив, граф, — голос Горгория стал вкрадчивым, как шуршание песка. — Я хочу, чтобы именно вы, как истинно благородный рыцарь, нанесли первый удар. Тор-Ивар засел в южных кварталах. Пока мои горцы и люди Хьялмара будут обходить город с востока, ваш «Золотой полк» могут нанести удар через южные вороты. Никто, кроме вас Лотт, не располагает достаточными силами, чтобы проломить заслоны Тор-Ивара.

Лотт, ослепленный собственной важностью, не заметил ловушки. Он видел лишь славу «освободителя Бельверуса», которая поможет ему втянуть Ливиллу в свою постель.

— Завтра на рассвете! — выкрикнул Лотт. — Мы ворвемся в город!
Хьялмар, стоявший в тени, с интересом смотрел на Горгория. Когда совет разошелся, асир с утробным смешком сказал:

— Ты посылаешь его на смерть. Тор-Ивар ждет атаки с юга. Там его лучшие воины и баррикады.

— Именно, Хьялмар, — Горгорий подошел к окну, глядя на багровое зарево заката. — Лотт хочет быть героем. Пусть он им станет. Он свяжет боем наемников Тор-Ивара и заставит его потратить запасы «адской смеси» от Вимарка. А когда они захлебнутся кровью друг друга...

Он поднял руку, и между его пальцев пробежала искра черного пламени.

— ...Тогда из теней выйдет истинный король. И Бельверус узнает, что такое настоящий ужас. Не варварский набег, а ледяная хватка Ахерона, возвращающего свое.

[Зогар Саг]

Хозяин Бельверуса


Тор-Ивар сидел на массивном гранитном троне, что некогда принадлежал королям Немедии, но теперь в его величии сквозило нечто глубоко оскверненное. Поперек подлокотника, инкрустированного золотой филигранью, покоилась гандерландская секира — оружие, предназначенное не для парадов, а для раскалывания ребер и черепов.

Он был подобен массивному гранитному валуну, который по ошибке облачили в шелка. Из-под расстегнутого воротника немедийского дублета, расшитого серебром, проглядывала вороненая чешуя аквилонского панциря. Тор-Ивар был широк в кости, как и положено ваниру, но в его осанке чувствовалась несгибаемая, почти костная прямолинейность Гандерланда. Медно-рыжие волосы были острижены короче, чем у лесных варваров, на военный манер, но его борода, густая и жесткая, выдавала в нем сына северных снегов.

Его глаза, холодные и серые, как зимнее небо над Боссонией, медленно озирали зал, превратившийся в логово хищников. На мраморном полу, среди обломков античных статуй, грелись у костров киммерийцы, угрюмо точившие свои клинки. У колонн, скрестив руки на груди, застыли северяне — молчаливые гиганты, в чьих глазах светилось лишь одно: готовность убивать по первому слову вождя. В дальнем конце зала сидели гирканцы и аквилонские дезертиры, чья верность была куплена за золото, щедро раздаваемое «Королем Руин».

На груди Тор-Ивара висел золотой символ Митры — сверкающее солнце, знак того, что он принял веру цивилизованного юга. Но когда он оставался один, его пальцы касались другого предмета, скрытого под доспехом: маленького костяного идола Бори — угрюмого первопредка хайборийцев, вырезанного из зуба мамонта. Гандерландская кровь матери требовала почтения к корням, а в жилах Тор-Ивара гудел голос Имира, требующий не молитв, а жертвенной крови. Для него Митра был лишь удобным плащом, прикрывавшим звериную шкуру.

— Они идут, — прохрипел один из асирских сотников, входя в зал. — Желтоглазый бастард и его стаи в дне пути от города. С ними граф Лотт.

Тор-Ивар оскалился, и в этом оскале было больше от волка, чем от человека.

— Лотт... Золотой павлин. Он думает, что стены Бельверуса сдадутся от звука его труб.

Он поднялся, и немедийский шелк на его плечах затрещал.

— Южные ворота — вот их цель. Они разбиты в пыль, там нет ни створок, ни решеток. Лотт не удержится от соблазна ударить в самое слабое место.

Он повел своих военачальников к балкону, выходящему на южную часть города. Бельверус лежал перед ними в руинах, но южный сектор был превращен в настоящий лабиринт смерти. Тор-Ивар приказал снести десятки уцелевших домов, чтобы завалить проходы огромными баррикадами из камня и балок. Южные ворота, зияющие чернотой, теперь были прикрыты тремя рядами частоколов, а за ними, в тени разрушенных храмов, Тор-Ивар разместил свою «Железную Кувалду» — лучших асирских топорников и аквилонских арбалетчиков. На парапетах башен стояли котлы с кипящим маслом и кувшины с «адским порошком», присланным из Тарантии.

— Пусть заходят, — пробасил Тор-Ивар. — Южные ворота станут их гробницей. Я хочу, чтобы кровь рыцарей Ганумара текла по мостовой до самой реки. Имир любит холодную сталь, но Бори жаждет видеть, как рушится гордыня тех, кто забыл, кто вел его сынов тысячи лет назад.

Тор-Ивар не просто готовился к осаде. Он жаждал её. Он чувствовал, что под слоями немедийской пыли и аквилонского золота просыпается древняя, архаичная ярость Гандерланда — та самая сила, что когда-то помогла хайборийцам вырвать мир из рук чудовищ. Под его началом стояло самое опасное сборище наемников на Западе, и он верил, что его сталь окажется крепче ахеронских заклятий, о которых шептались беженцы из гор Торы.

— Огонь к огню, — прошептал он, глядя на заходящее солнце. — Пусть бастард присылает своих призраков. Мои псы умеют кусать даже тени.

Тор-Ивар вернулся к трону и одним ударом секиры отрубил голову мраморному амуру, украшавшему постамент. Это был его личный манифест: эпоха изящества закончилась. Наступал час топоров и грубой, первобытной веры В руинах Бельверуса начинался танец смерти, и Тор-Ивар собирался стать его ведущим мастером, не зная, что Горгорий Валент уже давно заглянул в его карты через обсидиановое зеркало.

[Зогар Саг]

Крах золотого графа

Рассвет над Бельверусом был цвета запекшейся крови. Туман, тяжелый от запаха гари и речной сырости, неохотно расступался перед кавалькадой, выходившей из лесов. Граф Лотт из Ганумара выглядел как бог войны, его доспехи, покрытые тончайшей золотой насечкой, сияли так ярко, что слепили глаза. На шлеме развевался пышный плюмаж из перьев белой цапли, а его конь, могучий дестриэ, был укрыт попоной с вышитыми гербами.

— Трубите! — приказал Лотт, обнажая длинный меч. — Пусть варвары увидят, как умирает их ложная слава!

Громовой рев немедийских труб разорвал тишину. «Золотой полк» — две тысячи тяжелых всадников — рванулся в атаку. Они шли плотным клином прямо на зияющий пролом Южных ворот. Там не было ни решеток, ни дубовых створок — только груды камней и хлипкие частоколы.

Лотт видел в этом проломе открытую дорогу к трону. Но когда первая шеренга рыцарей Ганумара влетела в проход, город внезапно ожил.

Бельверус не встретил их кличами — он встретил их смертью.

С обломков надвратных башен, которые Тор-Ивар превратил в огневые точки, обрушился ливень. Это не были обычные стрелы. Аквилонские наемники пустили в ход тяжелые арбалеты, чьи болты пробивали латы насквозь. Следом посыпались кувшины с «адским порошком» Вимарка. Вспышки рыжего пламени и едкий дым превратили проход в раскаленную печь. Кони в ужасе вставали на дыбы, сбрасывая всадников под копыта идущих следом.

— Вперед! Не останавливаться! — кричал Лотт, прорубая путь сквозь частокол, который внезапно вырос из земли за горами мусора.
Рыцари прорвались за линию ворот, но оказались не на широком проспекте, а в узком коридоре, зажатом между баррикадами из камней и трупов. И тогда Тор-Ивар сбросил маску тишины.

— ЗА БОРИ! ЗА ЛЕД! — этот рев, казалось, исходил от самой земли.

Из боковых руин, из подвалов и из-за каменных завалов выплеснулась лавина. Асиры Тор-Ивара, полуобнаженные, обмазанные жиром и сажей, врезались во фланги «Золотого полка». Это была не битва рыцарей — это была бойня в тесном хлеву. Киммерийцы-изгнанники, словно тени, скользили между ног лошадей, подрезая сухожилия и вонзая ножи в сочленения доспехов.

Воздух наполнился тошнотворным звуком: хрустом раздробленных костей, влажным хлюпаньем вспарываемых животов и истошным ржанием умирающих коней. Золоченые панцири рыцарей Лотта теперь были залиты грязью и нечистотами, а их владельцы, стаскиваемые с седел железными крючьями, умирали, не успев даже замахнуться мечом.

Граф Лотт, видя, как гибнет его гордость, впал в боевое безумие. Он потерял шлем, его золотистая борода была пропитана кровью. Он рубил направо и налево, его меч покрылся щербинами, но рука всё еще была крепка.

— ТОР-ИВАР! ВЫХОДИ, ТРУСЛИВЫЙ ПЕС! — взревел он, пришпоривая коня прямо на центральную баррикаду. В следующий миг из дыма и пыли вышел Тор-Ивар, массивный, как скала, сжимая двуручную гандерландскую секиру. Его доспех был черен от копоти, а на груди поверх Митрианского солнца болтался окровавленный идол Бори.

Лотт направил коня на него, занося меч для смертельного удара сверху вниз. Тор-Ивар даже не шелохнулся. В последний миг он резко ушел в сторону, и его секира, острая, слово бритва, перерубила переднюю ногу дестриэ. С оглушительным жалобным ржанием, конь рухнул, чуть не придавив Лотта.

Граф, простонав проклятие, сумел выпутаться из стремени и подняться. Его левое плечо было окровавлено, но он всё еще крепко держал меч.

— Бастард... — прохрипел Лотт, сплевывая кровь. — Ты сдохнешь в этом городе.

— Этот город теперь мой, — пробасил Тор-Ивар. — А ты — лишь мусор, который я забыл вымести.

Лотт бросился в атаку, нанося каскад быстрых ударов. Он был мастером фехтования, и его сталь несколько раз нашла щели в защите противника, оставив кровавые отметины на его бедрах и руках. Но Тор-Ивар сражался с поистине гандерской выносливостью. Он принимал удары на щит или на топорище, выжидая своего часа.

В какой-то момент Лотт поскользнулся на кишках убитого асира и этого мига хватило, чтобы решить его судьбу. Тор-Ивар метнулся вперед, его тяжелая секира описала смертельную дугу, обрушиваясь на врага. Лотт вскинул щит, но мощь удара была такова, что сталь и дуб разлетелись в щепки. Лезвие секиры вошло графу в ключицу, сминая золоченый наплечник, и со страшным хрустом прошло сквозь грудную клетку до самого сердца.

Лотт замер. Его серые глаза расширились, в них на мгновение мелькнуло осознание того, что его великая жизнь заканчивается здесь, в грязи, под ногами полуварвара.

— Имир забирает твою душу, — прошептал Тор-Ивар, глядя в лицо умирающему. — А Бори возьмет твою кровь.

Он рывком выдернул топор, и тело графа Лотта, последнего из великих графов Ганумара, рухнуло в пыль Бельверуса.

Увидев гибель своего предводителя, остатки «Золотого полка» дрогнули. Те, кто не успел погибнуть в теснине ворот, начали бросать мечи. Асиры с воем бросились довершать резню.

Тор-Ивар поднял окровавленный меч Лотта и взглянул на холмы за городом.

— Один готов, — прорычал он.

[Зогар Саг]

Дыхание черной земли

Пока на юге Бельверуса кипела кровавая свалка, и граф Лотт бросал цвет немедийского рыцарства под асирские топоры, северо-восточная стена столицы пребывала в обманчивом покое. Здесь укрепления были высоки и неприступны, а стража Тор-Ивара, уверенная в прочности древней кладки, лишь лениво вглядывалась в чащу королевского леса.

В этих лесах, где прежде звучали рожки королевской охоты, теперь царила недобрая тишина, в которой творились темные дела. Горгорий Валент со своими асирами и верными немедийцами пробрался сюда под покровом ночи, используя тайные тропы, ведомые лишь одичавшим потомкам Ахерона.

На вершине холма, возвышавшегося над лесом, стоял древний камень. Долгие века дожди и ветры обтачивали его грани, пока он не стал казаться случайным капризом природы. Но Горгорий, чей разум всё глубже погружался в бездну родовой памяти, видел в нем не скалу, а алтарь. Тот самый алтарь, на котором жрецы Пифона приносили жертвы за тысячи лет до того, как первый гибориец срубил первое дерево в этих лесах.

Атла рассказывала сыну легенду, как пять веков назад, за много миль к западу отсюда, Ксальтотун использовал подобный памятник прошлого, чтобы обрушить стены у реки Валкии, сокрушая гордость короля Конана.

Двое фамильяров Горгория — приземистые уродливые существа , покрытые густой черной шерстью, с длинными когтистыми лапами и безобразными головами — бесшумно вышли из лесной тени. Они несли молодую аквилонку, связанную по рукам и ногам шелковыми шнурами. Девушка, захваченная в одном из набегов на обозы присылаемые Вимарком, была мертвенно бледна; её широко раскрытые глаза отражали лишь холодную пустоту ночного неба.

Они положили её на алтарный камень и ушли, сгорбив спины, словно безмолвные гномы, растворяясь в темноте. Горгорий остался один. Его тёмные волосы с рыжими прядями развевались на ледяном ветру, а полы мантии шуршали о камн.

Он посмотрел вниз: в лесу, скрытые предутренними сумерками, угадывались облаченные в сталь его воины, застывшие в ожидании. Он видел далекие всполохи пожаров у Южных врат и слышал приглушенный эхом лязг — там умирала старая Немедия. Затем барон перевел взгляд на белую фигуру, распростертую на темном камне. В его желтых глазах не было ни вожделения, ни жалости — только ледяная сосредоточенность мага, приступающего к великому труду.

Подняв над головой кинжал инкрустированный архаичными иероглифами, Горгорий заговорил. Его голос, низкий и вибрирующий, казалось, исходил не из горла, а из самой толщи земли:

— Сет, бог тьмы, чешуйчатый владыка теней, кровью девы и семикратным символом я призываю твоих сынов под чёрной землёй! Дети глубин, под красной землёй, под чёрной землёй, пробудитесь и потрясите свои ужасные гривы!

Воздух вокруг алтаря внезапно стал тяжелым и затхлым, как в склепе.

— Пусть холмы содрогнутся, а камни обрушатся на моих врагов! — продолжал Горгорий, и кинжал в его руке начал пульсировать багровым светом. — Пусть небо потемнеет над ними, а земля станет неустойчивой под их ногами! Пусть ветер из глубин чёрной земли поднимется, почернит и иссушит их…

Он опустил клинок. Удар был точен и беспощаден. Кровь аквилонки хлынула на обветренный камень, и в тот же миг сама природа содрогнулась.

Сначала послышался глубокий, утробный гул, идущий из-под фундамента северо-восточной стены. Земля под ногами стражников Тор-Ивара внезапно растрескалась из нее с воем врывался иссушающий черный ветер. Вековые камни, которые не смогли сокрушить ни тараны, ни катапульты, зашатались, с них посыпалась пыль.С оглушительным грохотом, похожим на стон умирающего титана, северо-восточная стена Бельверуса рухнула внутрь города. Огромные блоки разлетались в пыль, обнажая дворцы и улицы немедийской столицы.

Горгорий Валент стоял на вершине холма, омытый кровью бьющейся в агонии девы. За его спиной Атла затянула протяжную песню победы, а Хьялмар, видя пролом, вскинул секиру:

— Вперед, во имя Имира! Жатва ждет!

[Зогар Саг]

Битва вождей

Пыль от рухнувшей стены еще не осела, смешиваясь с черным, тлетворным туманом, который исторгла из себя разверзшаяся земля. Сквозь эту серую завесу, под аккомпанемент торжествующего воя Атлы, хлынула лавина стали и плоти.

Первыми в пролом ворвались асиры Хьялмара. Это были свежие, жаждущие крови воины, чей яростный клич «Имир!» перекрывал вопли умирающего города. За ними мерным, зловещим шагом шли немедийцы Торы — люди, чьи доспехи уже были отмечены рунами Ахерона, а сердца скованы ледяной волей Горгория.

Для защитников Бельверуса это был не бой, а кошмар наяву. Армия Тор-Ивара, только что сокрушившая рыцарей Лотта в изнурительной, кровавой мясорубке у Южных врат, была истощена. Они праздновали победу среди трупов, когда с севера нанес удар еще худший враг.

Асиры Хьялмара не знали пощады к своим сородичам, служившим «Королю Руин». Они врубались в ряды утомленных воинов, разваливая щиты и черепа тяжелыми топорами. Черный ветер, вызванный заклятием Горгория, всё еще гулял по улицам Бельвеурса: воины Тор-Ивара спотыкались, их поджилки дрожали, а глаза застилала пелена неестественного страха. Наемники, почуяв перемену ветра, начали разбегаться в руины, а разномастные варвары кгибли целыми десятками, не в силах сопротивляться стальному приливу.

Тор-Ивар стоял на площади перед дворцом, опираясь на свою зазубренную секиру. Его доспех был залит кровью Лотта, бок болезненно пульсировал от глубокой раны, полученной в сражении, а волосы и рыжая борода слиплась от своей и чужой крови Могучий полуванир рубился направо и налево, разрубая черепа и выпуская кишки, однако битва уже была проиграна. Он видел, как его армия рассыпается под ударами наступающих с северо-востока варвар.

— Проклятый бастард! — прохрипел он, глядя на силуэт Горгория, что на черном коне медленно въезжал в гро. — Ты призвал змей себе в помощь!
Из рядов атакующих, расталкивая своих воинов, вышел Хьялмар. Его покрывала кровь от множества мелких ран, его глаза горели безумной яростью берсерка.

— Тор-Ивар! — проревел вождь Белого Волка. — Ты продал честь своего племени за аквилонское золото! Ты пригрел на груди киммерийских псов и думал, что Имир не заметит твоего падения? Готов ли ты к смерти, проклятый пес!

Тор-Ивар выпрямился, превозмогая боль. В нем всё еще жило упрямство гандера и ярость северянина.

— Иди и возьми мою голову, предатель! Посмотрим, как твоя сталь поет без колдовства твоего хозяина!

Они сошлись в центре площади, где кровь рыцарей Лотта еще дымилась на камнях. Это была битва двух титанов, но один из них был израненным зверем, а другой — свежим охотником.

Тор-Ивар нанес первый удар, вложив в него остатки своих сил. Его тяжелая секира обрушилась сверху, но Хьялмар принял удар на щит. Дерево треснуло, стальная оковка смялась, но рука вождя Белого Волка даже не дрогнула. Хьялмар крутанулся, нанося ответный удар под ребра и Тор-Ивар едва успел подставить топорище.

Лязг металла о металл разносился над площадью, заглушая крики сражающихся. Тор-Ивар тяжело дышал, из его раны на боку хлестала кровь, окрашивая камни под ногами в скользкий багрянец. Он попытался сделать выпад, но внезапно оступился, поскользнувшись в луже крови.

Этого мгновения Хьялмару было достаточно.

— За Асгард! — выкрикнул он.

Секира Хьялмара описала стремительную дугу. Лезвие с сокрушительным хрустом вошло в грудьТор-Ивара, разрубая ключицу и пробивая легкое. Полукровка рухнул на колени, его глаза, затуманенные смертью, на мгновение встретились с желтым, немигающим взором Горгория, наблюдавшего за схваткой с безопасного расстояния. Вторым ударом Хьялмар снес Тор-Ивару голову. Обезглавленное тело «Короля Руин» повалилось ниц на пороге дворца, который он так стремился удержать.

Когда голова Тор-Ивара покатилась по ступеням, остатки его войска сложили оружие. Асиры, видя смерть своего нового вождя и мощь Хьялмара, преклонили колена. Они были варварами: они уважали только силу, а сила сегодня принадлежала Горгорию и его северному побратиму.
Горгорий Валент вступил на площадь. Его шаги были бесшумны. Он подошел к телу Тор-Ивара и кончиком своего ахеронского палаша приподнял золотое солнце Митры, висевшее на шее убитого.

— Фальшивое золото для фальшивого короля, — произнес Горгорий и его, казалось бы, негромкий голос разнесся по притихшей площади, достигая ушей каждого выжившего. — Вимарк потерял своего пса. Бельверус обрел хозяина.

Он повернулся к Хьялмару, который вытирал окровавленную секиру о плащ Тор-Ивара.

— Ты хорошо поработал, брат. Сегодня Немедия умерла. Завтра... завтра мы начнем строить нечто более долговечное.

[Зогар Саг]

Свадьба Теней

Бельверус еще дымился в огне тлевших тут и там пожарищ. Скелеты сгоревших зданий скалились обломками стропил, а в сточных канавах застыла бурая жижа, но на главной площади, перед великим храмМитры, всё было приготовлено для величайшего фарса в истории королевства. Горгорий Валент понимал: чтобы окончательно усмирить Немедию, одного страха мало — нужен триумф, облеченный в золото и древний закон.

Жрецы Митры, с бледными лицами и дрожащими руками, воскуривали ладан, пытаясь перебить запах гари, который всё еще сочился сквозь стены. По приказу Горгория алтарь бога света был задрапирован тяжелым черным бархатом с вышитыми золотыми драконами, а на главном витраже, где солнце Митры пронзало тьму, теперь играли блики фиолетового пламени ахеронских светильников.

Ливилла шла к алтарю, стараясь ступать с королевским достоинством, подобающим принцессе крови. Её подвенечное платье было сшито из чистейшего шелка Нумалии, расшитого серебром, плечи окутывал мантия из меха горностая. Лицо принцессы, скрытое прозрачной вуалью, было неподвижно, как маска на похоронах. Она была последней искрой старой Немедии, которую Горгорий намеревался заключить в свой обсидиановый ларец — и Ливилла была готова платить эту цену, чтобы заполучить корону.

Горгорий ждал её у алтаря. Он сменил панцирь на облачение немедийского принца: черный дублет, воротник из перьев черного лебедя и массивную цепь на шее. Его желтые глаза светились торжеством хищника, чей долгий марафон наконец завершился.

После того как дрожащий жрец Митры произнес положенные клятвы, которые ухом повторили новобрачные, по немедийскому обычаю, жених и невеста должны были смешать вино в золотой чаше. Но Горгорий решил изменить правила: поднес кинжал к своей ладони, сделал глубокий надрез, и в чашу с вином хлынула алая кровь. Ливилла, повинуясь его ледяному взгляду, повторила жест, смешивая свою кровь в вином и кровью жениха..

Когда они испили из чаши, над собором раздался гром, хотя небо снаружи было ясным. Асирские воины Хьялмара, стоявшие вдоль стен вперемешку с немедийскими латниками, ударили мечами о щиты. Этот звук, первобытный и грозный, окончательно заглушил робкие молитвы жрецов.

После венчания Горгорий вывел Ливиллу на балкон собора, обращенный к площади. Тысячи людей — выживших горожан, солдат и беженцев — замерли внизу.

Барон поднял руку, на которой теперь сверкал королевский перстень Немедии.

— Люди Немедии! — его голос, усиленный тайным колдовством, разнесся над руинами Бельверуса. — Хаос закончился. Кровь Брагора вернулась в свой чертог. Принцесса Ливилла — ваша законная королева!

Толпа неуверенно загудела. Горгорий выждал секунду и продолжил, чеканя каждое слово:

— Но времена требуют не только чистоты королевской крови, но и острой стали на защите королевства. До того дня, когда в этом союзе родится законный наследник престола, — он бросил тяжелый взгляд на Ливиллу, и та согласно кивнула, — я провозглашаю себя Регентом Немедии. Мой меч — её закон, моя воля — её щит. Те, кто присягнет мне сегодня, получат землю и мир. Те, кто откажется — встретят ночь без рассвета.

Он надел на голову Ливиллы маленькую изящную корону, а затем сам возложил себе на плечи тяжелую цепь. Это было актом узаконенного захвата: он не стал королем, чтобы не злить старую знать, но он взял власть, которую не собирался отдавать никогда.

Позже, в полуразрушенном тронном зале, где пировали вожди, Горгорий и Хьялмар уединились у карты Немедии, начерченной на тонко выделанной бычьей шкуре.

— Ты получил то, что хотел, немедиец, — сказал Хьялмар, осушая кубок. — У тебя есть баба с короной и этот каменный склеп. Но мои волки не будут жить в городах. Нам нужен лес и простор.

Горгорий провел пальцем по карте, разделяя Немедию пополам.

— Северные и восточные провинции, от перевалов Торы до лесов Бритунии, отходят тебе, Хьялмар. Это будет «Асирская Марка». Ты и твои ярлы будете там полновластными хозяевами. Вы не платите податей, но ваши топоры всегда должны быть готовы выступить по моему слову.

— А остальное? — прищурился асир.

— Центральное ядро, южные долины и Нумалия остаются под моей рукой, — Горгорий тонко улыбнулся. — Это собственно «Немедийское королевство». Мы будем Копьем и Щитом. Твои люди станут моим железным заслоном от твоих собственных сородичей и амбиций Вимарка.

— Раздел по кости и крови, — Хьялмар хищно осклабился. — Я согласен. Но если твой наследник нарушит этот договор, тот кто придет мне на смену лично снесет ему голову.

Горгорий кивнул, его взгляд был устремлен в темноту за окном. Он знал, что этот раздел — лишь временная мера. Он знал, что его дети будут не просто немедийцами или асирами, они будут новой породой господ, в чьих жилах возрожденный Ахерон смешается с яростью Севера.

В ту ночь в Бельверусе не гасли костры. Варвары Хьялмара праздновали обретение новой родины, а Горгорий Валент сидел в покоях королей, глядя на спящую Ливиллу. За спиной барона Атла шептала заклинания на зачатие, призывая демонов плодородия, которым поклонялись жители Ахерона. Великий Змей Сет улыбался в бездне: Немедия была захвачена и принесена в ему в жертву, превратившись в лоно для рождения новой империи. Возрождение началось, и цена его была — душа целого народа.

[Зогар Саг]

Обложечка
:)

[Михаэль фон Барток]

Что ж, внушительно!
чувствуется такая атмосфера Темных Веков, варварские царьки на пирующие в оставшихся от великой цивилизации дворцах, полная каша из жизненных укладов, религий и этнического состава населения и тп.
наверное так первые пара сотен лет после падения Рима и выглядели.
Немедии вообще "исторически" не везло, обычно она такая эрзац-Германия, ну или вообще "королевство" без особых примет, даром что "Тараск" имя дракона из французских преданий ))).
возрождение Ахерона и "заалтарный бог" конечно придают колорит по самое на балуйся.

[Зогар Саг]

Немедии вообще "исторически" не везло, обычно она такая эрзац-Германия, ну или вообще "королевство" без особых примесей.
При том, что Говард ей явно особое внимание уделял (что логично, учитывая, что название он прямо взял из ирландской мифологии). Но да, както никто не стал эту линию продолжать.
Как впрочем и многое у Говарда - я вообще не помню, чтобы хоть кто-то тему потомков ахеронцев затрагивал, а ведь канон!