[Михаэль фон Барток]

Глава пятнадцатая, быть может самая трагичная в повествовании.

Будучи человеком практического склада, Каллен Круммох всегда скептически относился, что душевным муки могут превышать физические. Тот, кто рассуждает о невыносимости душевных страданий, просто не знает, что такое, когда из тебя вырезают наконечник стрелы – говорил он, слушая какой-то особенно тоскливый пассаж в песне, где герой соглашался скорее быть порезанным на куски, чем выносить разлуку с любимой или с родной для него местностью.
Но сейчас, будучи прикован к своему скорбному ложу, молодой авантюрист ужасно страдал не только от свербящей боли в костях, и всех других видов боли в избитом теле. Он ужасно мучился от угрызений совести и от безделья. С одной стороны, Каллена терзало то, что из-за него, возможно, умрет Вильда, его любимая, мать его ребенка. С другой, его никак не меньше, а быть может, (со страхом признавался он себе), и больше мучило то, что он из-за увечья пропускает самую великую битву, какую только можно вообразить. До него доносились только приглушенный грохот выстрелов и топот сапог воинов, взбиравшихся на стены. Но хирург, врачевавший его раны, и приносивший узнику еду мальчишка рассказывали о творившемся снаружи ужасе.
Пока воины двух вечно враждующих кланов и солдаты Стража Границ плечом к плечу сражались с умертвиями, он вынужден был лежать на соломе и кутаться в рваное, но по счастью весьма толстое и теплое одеяло. Единственным источником и тепла и света для больного Каллена были плошки с жиром, которые время от времени приносили, но иногда он лежал почти в полной темноте.
Когда он не скрипел зубами, не метался в бессмысленных попытках ослабить этим душевные муки, Каллен частно спал, и сон его был болезненным, неспокойным, иногда даже мучительным. Но пробуждение не приносило облегчения.
Кто-то другой, возможно, просто умер бы от побоев, холода и тоски. Но Каллен обладал кошачьей живучестью горца. И, несмотря на минуты тяжелого отчаяния, дух его не был в настоящем смысле слова сломлен.
Вот заскрипела решетка и темницу осветила масляная лампа.
- Открывай, что возишься! – поторопил Гленн Куад увечного старика, который ведал ключами в замке. Тот, вяло огрызнувшись, ключник принялся отворять замок. Гленн Куад, человек высокомерный и жестокий, на удивление равнодушно отнесся к старческой брани. Почтительность к титулам и званиям никогда не была сильной стороной жителей Пограничья, а старец явно считал себя защищенным от побоев возрастом, могуществом своего господина и какими-то былыми воинскими заслугами.
- А ты что здесь делаешь, кузен? – спросил его Каллен, с мучительным стоном садясь.
- Да вот, решил вызволить родича из лап ванирского борова, и сам видишь, чем все обернулось.
Родичи никогда не были в настоящем смысле слова дружны, но все же выпили за одним столом изрядное количество бренди, обстряпали несколько незаконных делишек и как-то раз даже сцепились, до первой крови, в поединке на ножах. Так что отношения их можно было назвать близкими.
- Польщен твоей заботой, и, если предоставится случай, постараюсь отплатить услугой за услугу.
- Благодарю покорно, я уж постараюсь прожить жизнь так, чтобы меня не повесили. – привычно отшутился Гленн Куад, но выглядел он подавленным и мрачным. Одежда на нем была изорвана, покрыта поровым порохом, доспехи исцарапаны и помяты, он был забрызган и алой кровью и водянистой жижей из вен мертвецов. Лицо осунулось, под глазами появились темные круги, а лицо зарастало неопрятной щетиной.
- Ладно кузен, хватит этих бодрых речей. – сказал Гленн Куад. – Вильда умирает. Граф попросил меня сказать тебе это. Боюсь, если он тебя увидит, то просто свернет тебе шею.
Каллен дернулся как от удара.
— Значит… - неуверенно начал он.
— Значит, все кончено. – оборвал его кузен. – Ей остался час, много если два.
- И что, я даже не увижу ее? – Каллен услышал в своем голосе молящие нотки и мысленно выбранил сам себя.
- Остейн рвет и мечет. Но знаешь, скоро все это станет не важно. Думаю, мы недолго продержимся, быть может, вообще все умрем до рассвета. Парни, тащите его наверх, и постарайтесь больше ничего ему не сломать.
Два человека из отряда Гленна, которые до того стояли у решетки вошли в темницу, подхватили беспомощного Каллена, который только застонал от боли и зло зашипел, чтобы удержаться от дальнейших стонов.
Несколько мучительных минут, во время которых Каллена волокли по коридорам, обращаясь с ним лишь самую малость бережнее, чем с кулем белья, показались ему вечностью. Взрывы боли в потревоженных ранах настолько ошеломили Каллена, что на время он забыл вообще обо всем. Но когда его втащили в комнату, где нестерпимо пахло кровью, болезнью, дурнотравом, и обреченностью, боль как будто исчезла. Он с ужасом уставился на молодую женщину, утопавшую в постели. От Вильды, девушки жизнелюбивой и крупной не осталось ровным счетом ничего. Она будто растаяла. На лице проступили скулы, нос показался выпиленным из мела, коротко остриженные волосы делали какой-то особенно беззащитной. Вильда тяжело, с надрывом дышала. Подушка вокруг ее головы была в кровавых пятнах, истощенной рукой он сжимала платок. Какое-то время назад ей еще хватало сил и выдержки им пользоваться, но теперь она настолько ослабла что просто плевалась бурой кровью. Каждый вдох давался ей болью и усилием. Все же она узнала Каллена и постаралась ему улыбнуться.
У стены стоял Иридарн, имевший вид странно торжественный, будто из хирурга он обратился в священнослужителя. Рядом с ним переминался с ноги на ногу гигант-землемер, по привычке тискавший в руках шапку. Кроме них в комнате собрались почти все близкие к графу и Вильде люди, но все они старались держаться скромно и тихо. Вильду любили за ее острый ум, легкий характер и добросердечие, уравновешенное язвительным языком. Она была яркой, полной жизни и потому ее мучительная скорая смерть казалось чем-то диким и невообразимым даже для тех, кто провел последние дни сражаясь с воинством Старого Одноглазого.
Сидевший в изголовье Остейн поднял глаза.
- Гленн, что вы себе позволяете… - начал он, с каждым словом повышая голос, готов был уже взреветь разъярённым зверем, но Вильда протянула тонкую руку и коснулась огромной ладони отца, готовой сжаться в кулак. Остейн обмяк. – А впрочем, может быть, так будет лучше… - пробормотал он.
Солдаты подтащили Каллена ближе.
- Сидеть сможешь? – раздался у него в ухе шепот Гленна. Каллен кивнул.
Его отпустили и он, опираясь на единственную сохранную ногу осторожно сел рядом с девушкой. Остейн опять посмотрел на него заплаканными, налитыми кровью глазами, и что-то хотел сказать, но промолчал.
- Каллен. – голос Вильды был слабым, доносившимся будто издалека. Она закашлялась, собрала остатки сил. – Ты жив, я боялась, что ты умер, а мне не говорят правды.
Эта фраза дорого ей обошлась, она затихла, лежала неподвижно. На миг Гленн подумал, что это конец, но Вильда снова открыла глаза. Какое-то время ее мучил кашель, но она наконец сумела сделать сипящий вдох и коснулась руки Каллена. Тот схватил ее бессильную руку и поцеловал. Это было настолько трогательно, что кто-то из слуг в голос заплакал.
- Отец, я хочу, чтобы ты дал мне слово.
- Все, что угодно, дочка. – согласился Остейн, прежде чем Вильда закончила свою фразу.
- Когда меня не станет, пощади Каллена.
Граф только кивнул. Кажется вся ненависть, которую он несколько дней назад испытывал к дерзкому разбойнику, куда-то ушла, выдохлась.
Остейн и Каллен сидя у кровати Вильды держали ее за руки, и оба готовы были в любой мир разрыдаться, забыв вошедшую в поговорки киммерийскую суровость.
Вильда опять молчала. Раздавалось только ее тяжелое дыхание. Все прочие боялись даже дышать. Гленн, который никогда не был слишком сентиментальным, и то ощутил пресловутый «ком в горле».
- Отец, я не хочу, чтобы после моей смерти обо мне говорили, как о женщине, что опозорила наш род. Пожени нас. У тебя есть на это право.
Страж Границ в самом деле обладал и светской и духовной властью, чтобы объявить кого-то супругами со всеми вытекающими последствиями.
- Я согласен. – неожиданно быстро согласился он. Каллен удивленно посмотрел на человека, который чуть его не вздернул.
- Ну что вы все стоите! – вскочил граф, к которому от возможности хоть чем-то командовать мигом вернулась его обычная решительность. – У кого хватает сил, несите эту проклятую кровать в митреум!
Несколько человек самого разного звания, как-то управляющий замковым имуществом, телохранитель графа, землемер, слуги, солдаты и даже барон с той стороны Границы, бросились вперед и все месте, скрипя зубами и ругаясь, но сумели поднять до колен кровать. Вильда не весила уже почти ничего, а вот дубовая мебель была тяжелой. Но некогда было искать какие-то носилки или просто стол, душа в девушке держалась лишь чудом.
- Эй вы, и калеку этого, дорого зятя тащите! – приказал Остейн солдатам и для Каллена начался очередной мучительный переход через замковые коридоры.
Все-таки для десятка человек перенести кровать в митреум было задачей посильной, хоть в процессе они ругались, наступали друг другу на ноги, неудачно перехватывались. В результате кровать нещадно кренилась на угол, в который вцепился Гленн Куад, потому что стоявший на противоположной стороне Артаэр был на полтора фута выше.
И все же мужчины быстро проволокли кровать с умирающей девушкой через внутренний двор и внесли ее в храм Солнечного Бога.
Сегодня здесь было меньше молящихся, видимо люди уже не ждали помощи от Светоносного. Те несколько человек, что все же молили Митру о помощи, с изумлением уставились на процессию.
Их не слишком выбирая выражения попросили расступиться, но почти никто не ушел. Зрелище предстояло удивительное – свадьба, на которой невеста была одной ногой в могиле, а жених чудом выскользнул из петли. И хоть осажденные прибывающими с каждым новым штурмом, драуграми, жители замка уже мало надеялись остаться в живых, но человек и пред лицом смерти способен интересоваться чем-то удивительным.
Изувеченного Каллена бросили на кровать рядом с невестой. То, что ложе их будет не брачным, а смертным, было особенно жутко.
- Есть у кого-нибудь веревка? – вскричал Остейн.
Веревке полагалось быть непременно льняной, но такой не нашлось, зато кто-то протянул графу кожаный ремень, и Остейн быстро, с удивительной для обладателя таких огромных рук, ловкостью, связал руки Каллена и Вильды положенным по обычаю узлом.
Снаружи как-то особенно зло завыла противоестественная буря, заметая в открытые ворота снег и пытаясь погасить светильники. Небо расколола противоестественная бесшумная молния, Копье Игга. Следом за ним – завывающий хохот Бога Повешенных. А потом ударили пушки.
- Проклятье. – прорычал Остейн. Очень скоро им всем надо снова быть на стене. Он постарался вспоминить правильные слова ритуала, к которому давно не прибегал. Все должно быть согласно обычаю, даже если завтра всех присутствующих сожрут драугры, замок по самые башни засыплет проклятый снег.
Содрогнулись стены замка. Потом еще и еще. Драугры притащили какое-то новое оружие? На помощь им пришли огромные твари? Что происходит?!
На Остейна вопросительно смотрели Гленн Куад и Артаэр.
- Вы родич жениха, все верно. Проклятье, Артаэр, как вас угораздило родиться Круммохом! Я сейчас не отец, а отправитель церемонии, о боги… Эй, позовите кто-нибудь Ральда, куда мальчишка запропастился?
Ральд, троюродный племянник Остейна, который всего несколько недель назад приехал в замок к дядюшке для получения надлежащего воспитания, и потому еще не успел обжиться по-настоящему. Чтобы не баловать юнца, Остейн не взял его даже в личные пажи, а отправил в казармы, начинать с солдатской доли. Последний раз, когда Остейн о нем осведомлялся, Ральд был жив.
Трагичная церемония затягивалась. Кто-то уже плакал в голос и не только женщины.
Прибежал Ральд, высокий подросток со сломанным носом и копной грязных волос, похожий не на графского племянника, а на новобранца из селян.
Все четверо, двое со стороны Круммохов, двое со стороны Сверрдссонов сложили руки, хотя Вильда на миг потеряла сознание, но снова пришла в себя и снова закашлялась кровью. Огонь болезни сжигал ее на глазах у отца и возлюбленного.
- Объявляю вас мужем и женой. – закончил ритуал Остейн, и наклонился поцеловать дочь в пылающий лоб. Вильда горела заживо. Каждый вдох и выдох ее был мучительным хрипом. Один из таких вдохов станет последним и очень скоро.
Каллен, на правах законного супруга, обнял Вильду единственной здоровой рукой. Кажется он плакал, но в полумраке храма разобрать точно было нельзя.
Тут что-то огромное обрушилось на замок сверху, слышно было, как валится крыша и осыпается часть стены на верхнем этаже.
Но митреум это не затронуло, не могло затронуть, каменное сердце замка выдержало бы, даже если бы сверху на него рухнуло все остальное строение, так строили когда-то аквилонские переселенцы, строили свой храм-крепость, вокруг которого веками позже выросла крепость ванирских королей.
- Сир. – неожиданно жестко сказал Гленн Куад. – Вы должны принять командование. Сейчас не время для скорби.
- Вы правы Гленн. – выпрямился граф. – Что ж дети мои, даю вам свое родительское благословение. Пусть дни ваши будут долгими и счастливыми, и пусть у вас будет много детей.
Это была заученная, ритуальная фраза, что-то вроде пожелания доброго утра, даже если утро скверное. Но Остейн выпалил ее, и только мгновением позже осознал, как неуместно и едва ли не издевательски это прозвучало.
Он хотел что-то добавить, что-то исправить, глядя на умирающую дочь, но раздался грохот следующего удара и Гленн поволок его к выходу за рукав, напревав на приличия.
Каллен и Вильда на миг остались одни. Забыв о своих ранах, Каллен прижал к себе охваченную смертельной лихорадкой Вильду. Он не знал, сколько длилась ее агония, сколько мучительных вдохов она сделала, прежде один из них все стал последним. К тому времени девушка уже была в глубоком обмороке, потому вместо каких-то слов прощания последнее, что Каллен услышал, был последний свистящий выдох. Потом ее тело содрогнулось и все кончилось.
Каллен чувствовал себя так, будто у него тупым ножом вырезают сердце. Он любил Вильду, это правда. Но любить красивую, умную и дерзкую женщину, которая, к тому же, сама пылает к тебе страстью – легко. Каллен иногда думал, что чувство его поверхностно, связано с красотой и недоступностью графской дочери. Он не был так уж уверен, что их страсть пройдет испытание временем, расстоянием и опасностью.
А оказалось, что без Вильды он не видел себя живым. Прежде Каллен не подозревал, что способен на такое глубокое горе. Он искренне не понимал, как и зачем будет жить, когда Вильда умерла у него на руках. Кроме того, он сейчас искалечен, и, быть может, никогда не вернет себе прежней силы и ловкости. А замок осажден воинством нежити, и скорее всего скоро падет. Значит он погибнет, даже если он не бросится на меч.
А что, если броситься на меч? Ведь это решит сразу все проблемы!
Конечно, молодой и жизнелюбивый Каллен умирать вовсе не хотел.
Но он был сыном своего времени и своего своей родной страны. Жизнь мало стоила в круговерти вечной войны Пограничья. Люди с детства привыкли видеть кровь и проливать ее. А в киммерийских горцах еще текла, почти неразбавленной, старая кровь. И каждый горец, каким бы молодым и полным сил ни был лично он сам, нес на себе этот отпечаток древности, эту память о временах, когда мир был юн, а населявшие его народы героев не ведали страха смерти и встречали ее с усмешкой. Не рассчитывая на посмертное воздаяние, не веря в райские сады за гранью. Просто такова была их натура. И если кто-то еще нес в себе этот фатализм, то только пикты.
Каллен огляделся в неверном свете масляных ламп.
Вообще-то приносить оружие в митреум было запрещено. Но дни великой битвы запрет был забыт. Многие приносили клинки или топоры, чтобы посвятить их Солнечному Богу, рассчитывая, что благословенное оружие будет лучше разить явившегося с Серых Равнин врага. Но некоторые воины просто оставляли свое оружие среди прочих подношений.
Каллен скатился с кровати. Изломанная нога вспыхнула страшной болью, но он уже начал привыкать к ней. Ползти со сломанной рукой и отбитыми ребрами было трудно, больно и неловко. И все же он добрался до стены и взялся за рукоять футового кинжала, который прежний владелец положил прямо перед неказистым, примитивным и древним изваянием Митры.
Как и полагается горцу, Каллен никогда не был истово верующим, зато всегда был очень суеверным. Клялся он именами всех богов, каких помнил. Часть его души тянулась к полузабытому культу Владыки Могильных Курганов, сурового бога воинов, бога праотцов. Но также частично он разделял и имперскую веру, с ее более милосердными и как будто жизнелюбивыми установлениями.
Опершись спиной на барельеф, Каллен поудобнее ухватил рукоять кинжала и приставил острие к сердцу. Будь у него целы обе руки, он ударил бы навершию на рукояти клинка второй ладонью. А так, однорукому, ему придется упасть вперед, чтобы клинок пронзил сердце.
Каллен не хотел умирать. Вдруг все причины, заставившие его взять клинок в руку показались ложными, надуманными.
Но теперь удар стоило нанести просто чтобы доказать, что он не зря все это затеял. Если кто-то выживет, и после битвы найдет меня здесь, то это будет неплохой сюжет для баллады – подумал Каллен Круммох и принялся усаживаться так, чтобы упереть рукоять кинжала в камень.
Что-то огромное упало на крышу митреума, посыпалась штукатурка, один за другим гасли светильники, рев битвы, смешавшись с ревом бури становились все ближе.
И Каллен, собрав всю свою решимость, повалился вперед.
Острая боль пронзила грудь, и по мгновенно охватившему его бессилию и неспособности сделать вдох, Каллен понял, что клинок не застрял в ребрах, а пробился между ними. Он удивился, как спокойно относится к собственной смерти. Наверное, потому, что умирать ему было не впервой. Последней его мыслью, перед погружением в темноту, было то, что собственное двоеверие он уносит с собой в могилу.
Он умирал как древний киммериец, но перед алтарем Солнечного Бога.


Добавлено через 10 минут
Глава, шестнадцатая раскрывающая тайну Солнечного Бога.

Венариум пал. Три дня назад киммерийцы ворвались внутрь крепости, сегодня утром добрались до защитников внутренней башни, и вот сейчас настала очередь последней их цитадели – храма, посвященного Солнечному Богу.
Когда южане поняли, что их дело проиграно, и крепость не выстоит, они не только не побросали мечи, а как будто наоборот, принялись сражаться с удвоенной яростью. Давно уже дрались не только солдаты гарнизона, но и рабочие с рудников, и городские ремесленники, и все прочие горожане, кто по возрасту мог держать в руке копье, или меч, топор, или дубину. На головы осаждавшим крепость киммерийцам сыпались камни и летели куски кровли, которую аквилонцы тут же разламывали. После того, как воины Трех Вождей перевалили через стену, бой шел на улочках города, иногда прямо в домах. Люди сражались остервенело, одни ведомые ненавистью к клятвопреступникам и захватчикам, другие – сначала за свою жизнь, а потом за достойную гибель. Редко кто пробовал сдаться. Пощады такие почти не получали, Север жесток, а опьяненный кровью, элем и ненавистью киммерийский варвар – жесток втройне. Но все же кого-то скрутили, и отволокли в лагерь. Едва ли участь пленников будет сильно лучше участи тех, кто уже лежал в крови.
В набеги обычно шли за добычей, и иногда, чтобы «освежить кровь». Но Венариум это был не грабительский набег, и не поход с целью повысить цену чести. Это была священная война. Конечно, варвары собирались ограбить Венариум. Но много невольников и невольниц они брать не собирались, да и не могли бы при всем желании.
Венариум был дальним форпостом Аквилонии, построенным совсем недавно. Уже не военный лагерь, но еще и не постоянное поселение, с историей и своими обычаями и традициями. Времени, чтобы врасти в каменистую киммерийскую землю, у Венариума просто не хватило. В городе было мало женщин. Аквилонцы ехали на север за серебром, в страну варваров и вечных туманов кроме солдат, получивших приказ, прибыли в основном люди бывалые, много в жизни, видевшие и пережившие, и готовые рисковать жизнью ради эфемерного шанса разбогатеть. И все же кто-то успел перевезти семью, сколько-то детей успели родиться и начать взрослеть. Какие-то совсем уж отчаянные искательницы приключений и срамного заработка в форте жили давно. Женщин в плен брали, надеясь оставить себе или выгодно продать. А вот большинство мужчин ждала участь хуже смерти в бою и хуже рабства.
Последние годы казалось, что аквилонский город сумеет выстоять в киммерийской пустоши, что его население, власти и простые жители найдет общий интерес и язык с варварами.
Так было до преступления, которое совершили южане.
И теперь они все должны были умереть, смыть позор кровью, выплатить цену чести каждому из Трех Вождей.
Но в пылу битвы, где люди раскраивали друг другу головы, выпускали кишки и вспарывали глотки, все эти соображения отступили куда-то очень далеко. Ярость, жажда крови и отчаяние заставляли людей сражаться, даже будучи раненными.
Аквилонцы, даже горожане, были лучше снабжены доспехами, иногда дешевыми и старыми, но все же доспехами. У них не было векового предубеждения, уверенности, что настоящий герой должен идти в бой «одетым в небо». Многие из рабочих и поселенцев были в прошлом солдатами. Пока их было много, они по привычке, въевшейся скорее в мышцы ног и рук, чем в память, старались драться в строю, щитом к щиту, стойко защищаясь и отступая организованно. Но мере того, как все больше киммерийцев врывалось в город, сражение распадалось на поединки и стычки между группами из трех или пяти человек, обычно – старых товарищей, связанных дружбой, а иногда и обетами.
Конан, сын Ниала Сильного, был первым, кто ступил на крепостную стену. И он был все еще жив! До полудня первого дня битвы он еще пробовал считать убитых им врагов, а потом сбился со счета. Ему было всего пятнадцать, но ростом и силой он уже сравнялся со многими зрелыми мужами. Обычно угрюмый и даже задумчивый, сейчас он был захвачен безумием боя. Синие глаза горели ледяным огнем под залитыми кровью бровями. Какой-нибудь излишне впечатлительный или суеверный человек, пожалуй, мог бы испугаться одного вида юного варвара. Лицо и полуобнаженный мускулистый торс покрывала боевая раскраска фианы, чередование алых, белых и черных полос, иногда сплетающихся в примитивные руны. Большинство киммерийцев уже отступали от этого обычая, как и от привычки воевать «одетыми в небо». Но фианы, воинские братства, состоявшие из юношей, оставивших родные племена и кланы, держались старины. Черная грива волос рассыпалась по плечам Конана – шлем с него сбили во время его безумного, отчаянного прыжка на смотровую площадку. А иных доспехов юноша с севера не носил, разделяя предрассудки своего братства. Он яростно размахивал топором на пятифутовом древке.
- Если он не погибнет, его может ждать великая слава. – сказал Кумалл, старший из Трех Вождей.
- Я был другом его отца, он не похож на Ниала, и не мечтает ни о чем, кроме воинской славы. – сказал Аэд.
- Ночью я бросал руны. Знаки сказали, что победу нам принесет сын львиного племени. – сказал Терлак.
Бранкориг Однорукий взмахнул культей правой руки.
- Поднимай!!! – крикнул он, и тут же две дюжины крепких молодых рук подхватили тридцатифутовый ствол сосны.
Закрываясь от летевших со стены стрел и камней щитами, юные воины из фианы Борга Алого Щита, вплотную приблизились к крепости. Тут часть из них бросила свои щиты, а другие подхватили их, чтобы защитить товарищей от стрел. И те же, что бросили щиты, передавая из рук в руки палки и натягивая веревки в мгновение ока поставили вертикально дерево, на вершине которого, вцепившись руками в пару предусмотрительно оставленных сучьев, висел Конан, истошно оравший от охватившего его злого восторга.
- Ты ведь понимаешь, что это храбро и красиво, но глупо и бесполезно? – спросил Бранкориг своего друга после того, как тот изложил свой план. – Что ты можешь погибнуть в первый же миг?
- А ты что, собрался жить вечно? – усмехнулся Конан и улыбка, озарившая его обычно угрюмое лицо была неожиданно счастливой.
И вот теперь он, перелетев ров, полный грязной воды и острых деревянных кольев и сучьев, висел над крепостной стеной, беспомощный, как только что родившийся младенец. Отмеряя высоту дерева, он и его товарищи где-то ошиблись, и Конан оказался в десяти футах над головами аквилонцев.
- Кром и сталь! – с той же веселой злобой в голосе закричал он, и прыгнул. И как раз вовремя, потому что в то же мгновение, когда он разжал руки и полетел вниз, в дерево вонзилось копье, брошенное одним из защитников крепости.
Он ловко приземлился, сильные ноги Конана, привычного лазать по скалам и прыгать порой с большой высоты, легко выдержали удар. Но он потерял равновесие и покатился по залитому кровью, темному от дождей дереву помоста. Над ним навис воин с занесенным для удара коротким копьем, Конан на карачках метнулся в сторону, избегая нацеленного в живот копья и тут на его голову обрушился другой удар. Придись он несколькими дюймами ниже, и Конан наверняка повалился оглушенный, а там и вся история Хайбории могла бы пойти иначе. Но так удар аквилонского рыцаря, вооруженного топором на длинном древке, только сорвал с головы отчаянного юнца шлем. Все же удар ошеломил Конана, в глазах потемнело, а лопнувшие под подбородком завязки болезненного ободрали кожу. Почти ничего не видя и не понимая, но ведомый безошибочным инстинктом выживания, Конан навалился на воина с топором, вцепился в древко оружия и что было сил толкнул противника вперед, не думая ни о чем, даже о том, что в этот момент товарищи аквилонца наверняка примеряют копья, для удара ему в незащищенную кольчугой спину.
Именно этот отчаянный натиск и спас ему жизнь, хотя никакого расчёта в действиях Конана не было, одна только слепая удача. Терлак не бросал руны на его судьбу, но сегодня три злые ткачихи, вьющие нити судеб и кишок и жил, были благосклонны к сыну Ниала.
Вместе с рыцарем они свалились вниз, но упали невысоко, не на камни у основания стены, а всего лишь на шедший шестью-семью футами ниже помост, по которому защитники крепости подавали наверх воду, стрелы, камни, уносили раненых и убитых.
Хотя аквилонец был одет в панцирь и шлем, удар о деревянные доски вышиб из него дух, а Конан только чудом не сломал ни одной кости, упав сверху. Он вскочил, озираясь. На помосте кроме него и бесчувственного аквилонца не было никого, а защитники стены были слишком заняты, метая стрелы и камни в собравшихся внизу варваров. Конан схватил топор аквилонца и помчался по помосту туда, где разглядел ведущую вниз лестницу.
Теперь его разглядели те аквилонцы, что переводили дух после того, как их сменили на стене. Полторы дюжины изнуренных людей, часть из которых были ранены, подкрепляли свои силы хлебом и вином. На них, завывая на своем дикарском наречии, летел, размахивая оружием высокий юнец с перекошенным от ярости лицом.
И прежде, чем хоть кто-то из них успел схватиться за оружие, Конан убил троих, безжалостными ударами топора раскроив головы двоим, и вспоров глотку третьему.
В прошлом году Конан бывал в Венариуме и знал, куда бежать. Наверняка – неожиданно ясно и трезво подумал он, несмотря на обуревавшую его горячку боя – наверняка, они хорошо охраняют подъёмные валы моста, а может быть вообще сломали их, чтобы никто не сумел открыть ворота перед врагом. Но попытаться стоило. К тому же, он не собирался жить вечно. Вечна только слава, а ее он уже заслужил. Он первый ворвался к крепость проклятых южан, которых Три Вождя приговорили к смерти за клятвопреступление!!!
- Кром и сталь! – Конан взмахнул топором, отрубил руку попытавшему встать на пути аквилонцу. В спину варвару кто-то метнул копье, но не попал. Он подбежал к воротам, тяжело дыша огляделся, ища взглядом навес над подъёмными механизмами. Со всех сторон к нему сбегались защитники крепости, убить безумца, в одиночку приникнувшего за стены.
Что ж – без страха и сожалений подумал пятнадцатилетий юноша – хороший день для смерти.
Но тут воздух прорезал отчаянно-злой вопль. Над крепостной стеной снова возникло дерево с перекладиной, на которой болтался другой юнец из фианы Алого Щита, Грэхэйм по прозвищу Волчонок.
- Волчья кровь! – прокричал Грэхэйм, и полетел вниз, прямо на копья аквилонцев, которые второй раз такую атаку пропустить не могли.
Но почти в тот же миг другое дерево перебросило через стену воющего от восторга Реана, который яростно сцепился с двумя или тремя аквилонцами. И его бы прикончили, но нападавшие забросили ему на помощь сначала двух, потом еще одного юнца. Жаждущие прославиться, в силу юности, испытывающие величайшую уверенность в своих силах, изрядно накачавшиеся с утра элем, они устроили на стене настоящую рубку.
Пользуясь воцарившейся на стене сумятицей, осаждающие сумели подтащить ближе и установить лестницы, по которым тут же полезли завывающие юные воины.
Конан, конечно, всего этого не видел. Все это ему расскажут потом на пирушке выжившие участники бесшабашной атаки, которых за странный способ, каким они вступили в битву, назовут Железными Осами.
Конан же, рыча и плюясь проклятиями, дрался сразу с четырьмя аквилонцами. Вообще-то, он больше уворачивался от ударов, чем наносил удары сам. Нет сомнений, что продлись это еще четверть минуты, каким бы ловким и сильным он ни был, его бы зарубили, но тут голова стоявшего справа аквилонца разлетелась на куски.
- Седьмой. – глухо произнес Круммох Далг, занося окованную бронзой дубину для следующего удара. Этот невысокий, непомерно широкий в плечах молодой воин с Запада обладал такой силой, что одной рукой дрался оружием, которое любой другой, кроме, быть может, отца Конана, Ниала, с трудом удержал бы двумя руками. Он просто размахивал четырехфутовым стволом молодого дуба с такой силой, что любая защита против него была бесполезна, противнику оставалось только увернуться.
«Семь» - подумал Конан. «Он еще считает».
Двое против троих не то же самое, что четверо против одного. Юные киммерийцы были и быстрее и ловчее, и злее своих противников. Сначала они оторвали от товарищей немолодого солдата, вооруженного коротким копьем, и Круммох выбил из его руки оружие, а Конан ударом топора отрубил руку чуть ниже локтя. Потом пал воин в рыцарских доспехах, которому Круммох с такой силой ударил дубиной по шлему, что сломал шею. Оставшийся в единственном числе аквилонец в отчаянии метнул свое копье в лицо Конану, который от смертоносного наконечника уклонился. Южанин рванулся в сторону, ища спасения в бегстве, но в шею ему вонзилось копье Кодкелдена Полуликого.
- Братец. – просипел своим надтреснутым, старческим голосом молодой воин, и его перекошенное, как это случается со стариками, пережившими удар, лицо дернулось в подобие усмешки. – Сколько можно спасать твою шкуру?
Конан ненавидел своего двоюродного брата, которого считал позором семьи и вообще насмешкой над всем тем, во что он сам верил. Полуликий платил ему тем же. Кодкелден был четырьмя годами старше сына Ниала, почти взрослый мужчина, и он был грозным бойцом. У них так и не дошло до смертельной стычки, потому что вожди все время разводили их, отправляя в разные части страны, никогда не усаживали за один стол. Их многочисленные боевые товарищи так же не давали вражде родичей разрешиться поединком. Да Кодкелден и сам не спешил расправиться с братом, который лишь недавно начал бриться, все-таки разница в возрасте их была слишком заметна, чтобы такое убийство не повредило его чести. Но это было дело времени, Конан взрослел, и быть может, только год или два отделяли Конана и Кодкелдена от того, чтобы выйти в круг.
Конан хотел ответить что-то злое, но сейчас было не подходящее время для их вражды друг с другом. Они были в крепости коварного врага.
Они потеряли больше трех дюжин своих товарищей, которые полезли на стены и сумели прорубиться через ряды противника. Подогретая элем, отчаянная, неразумная отвага и отсутствие доспехов дорого обошлись молодым воинам. Но Конан, Круммох Далг и Кодкелден Полуликий не только выжили, ворвавшись в крепость. Эти трое сделали то, после чего падение Венариума стало только делом времени. Они уронили внешние ворота, которые так же служили мостом через ров. Двое других ворот выбивали тараном до вечера, под непрерывным обстрелом со стен и башен. Там тоже пало много людей, пронзенных стрелами и копьями, утонувших, или напоровшихся на колья во рву, облитых кипящим салом, раздавленных камнями или бревнами. Но варвары сумели выломать ворота, и резня вспыхнула в проеме.
Теперь в бой пошли дружины Трех Вождей, их Названные, то были зрелые мужи, в доспехах и шлемах, часто дорогих и роскошно украшенных. Они сражались без бездумной ярости, с решимостью закаленных ветеранов.
И хотя сражение продолжалось еще очень долго, судьбу Венариума решил полет Конана через ров.
Но вот бой победа была одержана, город пал. Жители либо погибли, либо угодили в плен. Варварское войско, утратив даже подобие дисциплины и порядка, которые все-таки царили в стане киммерийцев во время осады и штурма крепости, рассыпалось по городу, предаваясь грабежам и чиня бессмысленные поджоги и разрушения. Давно было решено, что Венариум не будет захвачен и заселен, не станет ставкой кого из великих вождей, но будет проклят и срыт с лица земли. Вожди так же договорились засыпать серебряный рудник. Пусть горные карлики и дальше хранят свои сокровища. Это нужно было сделать в память об аквилонском преступлении, и чтобы сохранить в Киммерии вековое равновесие. Обладание такой мощной крепостью и серебряными копями превратило бы любого вождя в самого богатого и сильного правителя в стране. А всем прочим, конечно, тут же вселило бы желание его уничтожить и занять это место самому. Началась бы большая, злая война.
Так говорили вожди и их советники. Но сейчас в горящем Венаруме царил первобытный хаос.
Конан устал, кровоточило несколько поверхностных ран. Больше всего он хотел пить. Ничто не прельщало его сейчас больше, чем полный ковш хмельного напитка.
У Конана не было пленников, а вот Кодкелден где-то изловил молодую женщину, которая испуганно жалась к своему пленителю, явно надеясь, что тот оставит ее себе наложницей. Конану было жаль ее, потому что он знал, что Полуликий сделает с несчастной. Но он не вмешивался. Время для того, чтобы бросить брату вызов, еще не пришло.
- Пойдем, посмотрим дом аквилонского бога! – Круммох тяжело хлопнул Конана ладонью по спине.
Конан без всякого воодушевления пошел за товарищем.
Круммох ему не нравился. Он был другом Кодкелдена, и в нем Конан видел ту же самую гниль, следы той же самой порчи. У Кодкелдена вообще не должно было быть друзей. И раз уж он с кем-то сошёлся, значит этот второй схож с Полуликим. Но сам Круммох Далг как будто не замечал неприязни Конана и старался вести себя по-товарищески.
Митреум по вековой традиции следовало возводить под землей. Когда такой возможности не было, митраисты просто насыпали холм над храмом. Так они поступили и в Венариуме.
Святилище было небольшим, все жители погибавшего города не смогли бы прийти на церемонию. Едва ли митреум вместил больше ста человек. Но по всей видимости, их вера и не предполагала каких-то всеобщих собраний.
У святилища не было ворот. Всякий мог зайти внутрь в любое время.
Два молодых воина ступили в освещенный масляными лампами полумрак.
Это был дом аквилонского бога.
Конан поднял стоявший у входа светильник, чтобы лучше оглядеться.
Потолок помещения напоминал купол.
- Смотри! – как завороженный сказал Конан, неожиданно для самого себя понизив голос.
Под искусственно насыпанным холмом, в вечной тьме аквилонские мастера с удивительным искусством изобразили на потолке звезды и созвездия. Но среди узнаваемых звездных скоплений они нарисовали сцены сражений золотых животных, отдаленно похожих на каменных котов, и неописуемых чудовищ.
- Да, затейливо. – согласился Круммох и тут же вернулся к тому, за чем пришел – стал искать, чем поживиться.
- Да что за капище такое. – недовольно пробормотал он, не находя подношений из серебра и золота.
А Конан, сын Ниала, золота и не искал. В рисунках, размещенных на потолке, рассказывалась какая-то история, которую он хотел бы узнать полностью.
Звездное небо, которое охраняли огромные «коты», окружало кольцо тьмы, в котором можно было рассмотреть свившихся в клубок, подобно зимующим змеям, чудовищ.
Конан опустил глаза вниз.
Рисунки как-то были связаны с теми, которые выложили на полу. Там один за другим изображены были семь прямоугольников, внутри которых изображены оружие, кубки, символы, значений которых разум юного варвара постигнуть бы не мог.
- Ну вот, хоть что-то! – Круммох с грохотом открыл большой ларец, и жадно рассматривал посуду для ритуальных пиров. Большинство блюд, кубков и ножей оказались бронзовыми, что для уроженца болотного края, привычного есть руками с дерева, тоже было роскошью. Но как минимум один кубок выглядел золотым. Круммох сосредоточенно засопел, пытаясь своим каменно-твёрдым ногтем выяснить, позолота перед ним, или кубок в самом деле сделан из золота.
- Тебе что-то нужно? – спросил он, на миг обернувшись к Конану, но тот медленно шел вдоль изображений кинжала.
- Тебя околдовали что ли? – весело окрикнул он товарища.
Конан не ответил. Он снова поднял глаза к нарисованному на потолке небосводу, видимо соотнося то, что было под ногами с тем, что было над головой.
- Слабоват оказался их бог. – с видом знатока заявил Круммох. – Не дал им победы. Или они плохо ему молились.
- Может быть, именно этот бог даровал победу нам? – сказал Конан. – Пути богов темны и запутанны.
- Неважно. Сейчас он у меня получит по голове!
Тут Конан впервые за все время обратился к изображению Солнечного Бога. Это была даже не статуя, барельеф из темного, в бурых прожилках, камня. Вообще аквилонцы были великие мастера по работе с камнем и даже свой расположенный в глуши форпост Венариум успели украсить несколькими изображениями каких-то богов и героев, которые выглядели как живые люди. А вот барельеф, изображающий мужчину в островерхой шапке, который поражает мечом отдаленно похожее на быка чудовище, был сделан очень примитивно. Линии были грубы, пропорции тела нарушены, черты лица и одеяния условны, обозначены только одним или двумя штрихами. Наверное, только на чудовищного быка автор изображения потратил больше времени и старания, потому что он вышел убедительно уродливым. Но оставался таким же примитивным и грубым.
Конан, разумеется, ничего не понимал в искусстве скульптуры. Но он догадался, что барельеф просто очень старый, возможно по-настоящему древний. А раз уж аквилонцы привезли откуда-то издалека такую тяжесть вместо того, чтобы поручить своим мастерам вытесать Солнечного Бога из киммерийского камня, значит это изваяние имело для них особое, сакральное значение.
Круммох поднял свою дубину, стал примериваться к голове Митры.
- Не делай этого. – сказал Конан.
- Боишься проклятия? Ха, да я плевал на все проклятия, что слабый божок слабых людишек готов на меня наслать!
- Нет, просто не делай этого.
Круммох Далг взглянул на Конана с веселой злобой.
- Они тебе нравились, да? Эти проклятые чужаки, что осквернили нашу землю? Шел бы к ним на службу, когда предлагали! Почему ты в прошлом году не ушел со своим дядькой? Лизал бы сейчас сапоги какому-нибудь аквилонскому проконсулу, и радовался полной миске похлебки!
Это были речи, которые нельзя простить. Круммох в осознании своего превосходства в силе совершенно не боялся Конана, забыв, что сила не единственное качество, необходимое воину. Да и оружие у него было такое тяжелое, что им невозможно было замахнуться и ударить молниеносно. Конан вдруг подумал, что у него в голове должно бы помутиться от гнева, но на самом деле он ощущал ледяное спокойствие. Круммох всегда был его врагом, который просто по капризу притворялся другом. По напряженным мышцам, что бугрились на плечах и руках Круммоха юный Конан догадывался, откуда тот ударит. Как и то, что этот удар будет ложным. Он не стал ни хвататься за оружие, ни отступать, разрывая расстояние между ним и соперником. Конан змеей скользнул вперед, уклоняясь от размашистого удара, который мог бы разнести его голову вдребезги, и коротко и мощно ударил костяшками правой руки в лицо Круммоха Далга. Нос Круммоха хрустнул, хлынула кровь, от боли и потрясения он шатнулся назад, забыв об оружии в руках. Одновременно Конан зацепил своей ногой ногу противника и подсек. Оба упали перед изваянием Митры. Конан, помня о том, насколько силен Круммох, не потратил зря и половины мгновения. Они еще падали, а он уже обоими руками вцепился в толстое запястье Круммоха, выворачивая его.
С ревом боли Круммох разжал пальцы, но Конан не остановился и в тот же миг раздался треск ломаемой кости, мощная рука Круммоха Далга изогнулась в локте под немыслимым углом.
Конан откатился в сторону и вскочил. Круммох, воя от боли, бессильной ярости и унижения, катался по полу, но даже не пытался встать. Боль в сломанной руке лишила его самообладания.
Конан вытащил из-за пояса кожаный ремень, один из четырех, который, как и все прочие, запас на случай, если придется вязать и усмирять пленников.
Он бешено ударил по Круммоха по лицу, рассекая кожу, рванул ремень на себя.
- Кто здесь пес?! – вдумчивый юноша, минуту назад пытавшийся что-то понять в символах, украшавших храм, исчез, сметенный поднявшейся с глубин его души волной кровожадной ярости. Конан ударил еще раз, снова метя в лицо. Круммох попытался закрыть лицо здоровой рукой, но не успел, и грубо выделанная полоса сыромятной кожи чуть не оторвала ему ухо.
- Скули, падаль! Проси пощады!
Круммох все же попытался встать, но, когда поднимался с колен, Конан ударом ноги в грудь опрокинул его обратно, навис сверху и опять хлестанул по лицу. Узел на конце ремня глубоко, насколько можно, погрузился в глазницу, и когда Конан рванул ремень обратно, слизь, в которую обратился правый глаз, частью вытекла на щеку Круммоха, а частью разлетелась вокруг, в том числе попав на изваяние Солнечного Бога.
- Кто здесь пес!? – Конан занес ремень для следующего удара.
Наверное, он забил бы Круммоха до смерти, но тут в храм вошли сразу шесть человек.
Со свистом втягивая воздух, (от гнева у него перехватило горло), Конан обернулся и узнал всех. Риаг Терлак и его телохранитель Каррах, риаг-мор Куммал, старец в грязно-белом одеянии до земли – друи Талисин, названный брат Конана по фиане Алого Щита - Бранкориг Однорукий. И огромный, как скала, человек с густой бородой. Ниал Сильный.
- Оставь его, сын. - велел Ниал. – Круммох Далг не стоит, чтобы из-за него начинать еще одну войну.