[Зогар Саг]

Багряный туман над Черноводной
Дождь в Пустоши никогда не приносил очищения. Он падал на землю тяжелыми, жирными каплями, просачиваясь сквозь многослойный полог джунглей, и превращал почву в зловонное месиво, пахнущее гнилью и старой кровью.
Борх, вождь из клана Теирв, вытер лицо широкой ладонью, на которой багровела свежая чешуя запекшейся крови. Его кольчуга, выкованная в кузнях Гандерланда и проданная аквилонскими купцами, тяжело давила на плечи. За его спиной, в сером мареве рассвета, стояли тысячи таких же, как он — угрюмых, голубоглазых гигантов с черными волосами и железными сердцами.
— Кром, — прохрипел Борх, глядя на частокол, украшенный обглоданными черепами. — Здесь воняет не людьми. Здесь воняет звериным логовом.
Киммерийцы не были здесь на набеге. Они были здесь на жатве. Аквилонский император Атерний заплатил им сталью и обещаниями, но не золото гнало их вглубь этих проклятых лесов. Это была древняя, атавистическая ненависть — память крови, уходящая корнями в затонувшую Атлантиду. Для киммерийца пикт был не врагом, которого можно уважать, а нечистью, выползшей из дочеловеческих сумерек.
— Лигурийцы подали сигнал? — спросил Борх, не оборачиваясь.— Их воины уже за рекой, — ответил молодой меченосец. Его лицо было бледным под слоем грязи. — Они вырезали часовых. Тихими, белыми тенями они прошли сквозь болота. Пикты даже не успели взвизгнуть.
Борх кивнул. Лигурийцы — предатели своей земли, но полезные псы.
Внезапно джунгли впереди ожили. Это не был боевой клич цивилизованного народа. Это был многоголосый, захлебывающийся вой тысячи глоток, от которого кровь стыла в жилах. Из папоротников, из-за стволов гигантских дубов, из самой грязи посыпались невысокие, коренастые фигуры. Пикты. Полуобнаженные, раскрашенные сажей и соком ядовитых трав, с медными топорами и кремневыми ножами.
В их центре возвышался старик. Его тело было покрыто шрамами, а на шее болталось ожерелье из человеческих пальцев. Это был Горм — вождь вождей, чье имя заставляло содрогаться боссонских поселенцев. В его глазах горел безумный, неукротимый огонь дикой природы.
— Смерть гулям! — взревел Борх, вскидывая тяжелый меч.
Две лавины столкнулись.
Это была не битва, а бойня в мясной лавке. Киммерийская сталь, закаленная в северных льдах, разрубала медные щиты и кости пиктов, словно сухую солому. Но пикты дрались с яростью загнанных в угол крыс. Они вгрызались в глотки, они цеплялись десятками за одного всадника, стягивая его в грязь, где в ход шли зубы и ногти.
Борх видел, как Горм, размахивая тяжелым топором, прорубал себе путь к центру киммерийского строя. Вокруг него падали люди, его лицо было залито кровью, но он смеялся — лающим, безумным смехом первобытного хаоса.
В какой-то момент время словно замедлилось. Горм вскинул топор, готовый обрушить его на голову киммерийского риага. В этот миг за спиной Борха мелькнула тень.
Это был один из телохранителей Квинта, сына императора, присланного «наблюдать». Краткий, сухой свист. Дротик, утяжеленный свинцом, пропел свою смертную песню. Острие, выкованное из лучшей аквилонской стали, вошло точно в открытый рот Горма в середине его торжествующего крика и с влажным хрустом вышло из затылка.
Вождь пиктов замер. Топор выпал из его пальцев. На мгновение его глаза встретились с глазами Борха — в них не было страха, только бесконечное, древнее удивление. Затем он рухнул лицом в грязь, прямо под копыта коней.
Смерть вождя сломала волю лесных дьяволов. Но Киммерийцы не знали милосердия.
— Никого не оставлять! — гремел голос Борха. — Срывайте с них кожу! Кром хочет видеть кровь этих тварей!
Дальнейшее Теан из Немедии описывал в своей книге дрожащей рукой. Киммерийцы, эти гордые варвары, превратились в демонов. Они возводили пирамиды из голов, где на вершине громоздились черепа младенцев. Они сдирали кожу с еще живых воинов, обтягивая ею свои щиты в знак окончательного триумфа. Леса огласились воплями, которые не затихали до самой темноты. Река Черноводная вспухла от трупов; они забивали перекаты, образуя жуткие плотины из мертвой плоти, над которыми кружили тысячи жирных грифов.
Вечером Борх стоял на вершине кургана, сложенного из тел пиктских воинов. Вокруг горели костры — киммерийцы жгли деревни, превращая вековые джунгли в пепелище. К нему подошел Квинт, аквилонский принц, чей шелковый плащ был забрызган гнилью.
— Мой отец будет доволен, киммериец, — сказал принц, брезгливо прикрывая нос надушенным платком. — Вы избавили нас от заразы. Теперь эти земли принадлежат короне.
Борх медленно повернул голову. Его серые глаза, холодные, как ледники Асгарда, смотрели на принца с нескрываемым презрением.
— Ваш отец купил нашу сталь, южанин, — голос Борха был подобен скрежету камней. — Но он не купил эти леса. Мы убили зверей не ради ваших ферм. Мы убили их, потому что мир должен быть чист от их вони.
Он сплюнул в костер.
— Наслаждайтесь своим триумфом, пока можете. Вы думаете, что приручили нас, натравив на пиктов? Посмотри на моих воинов. Сегодня они узнали вкус крови южных земель. И когда-нибудь, когда ваши императоры станут слишком жирными, чтобы держать меч, мы вернемся. И тогда пирамиды из голов будут стоять на улицах вашей Тарантии.
Принц Квинт промолчал, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине. Среди горящих лесов Пустоши, под равнодушным взором Крома, цивилизация праздновала победу, не понимая, что сама выковала цепь, которая однажды захлестнет её шею. Багряный туман опускался на мир Хайбории, и в его глубине уже слышался топот коней грядущего Апокалипсиса.