[Зогар Саг]

Солнце Митры висело над Тарантией как раскаленный золотой щит, когда два величайших воина эпохи выехали на пыльное поле Марсова круга. Воздух был настолько густым от ожидания и запаха разогретого металла, что казалось, его можно разрубить мечом. По краям арены застыли легионы — молчаливый лес копий и шлемов. Здесь были золотобородые рыцари Гандерланда, угрюмые боссонские лучники и блестящие панцирники Пуантена. Тысячи глаз следили за тем, как решается судьба трона, который еще недавно занимал Кассий Добрый.
На трибуне, среди расшитых знамен, сидел старый Лабрайд. Маркграф Гандерландский выглядел как обломок скалы, обряженный в шелка. Его серые киммерийские глаза не выражали ничего, кроме холодного спокойствия. Именно он, вспомнив древние законы крови, предложил этот ордалион.
— Пусть сталь скажет то, что запуталось в языках советников, — прорычал он перед началом боя.
Луций Децим, внук Вимарка, был воплощением пограничного воина. Его доспехи были функциональны, лишены украшений, со следами глубоких зарубок, полученных в стычках с лигурийцами. Он сидел на тяжелом вороном жеребце так, словно врос в него. Галеран Пуантенский, напротив, сиял. Его панцирь был выложен золотой насечкой, а плюмаж на шлеме развевался как знамя надежды для старой аквилонской аристократии.
Труба пропела один раз. Резко, как крик раненой птицы.
Всадники сорвались с места. Гул копыт отозвался в земле вибрацией, заставившей вздрогнуть даже ветеранов. Первый сшиб был подобен удару грома. Копья разлетелись в щепки, не причинив вреда. На втором заходе копье Галерана ударило Луция точно в центр щита, едва не выбив его из седла. Луций покачнулся, но удержался, его лицо под забралом превратилось в маску из пота и ярости.
На третьем круге произошло то, что позже поэты назовут «броском волка». Когда копье Луция с треском переломилось о нагрудник Галерана, принц не стал отворачивать коня. Он отбросил обломок дерева и, рискуя быть растоптанным, рванулся вперед. Его рука в железной перчатке вцепилась в край золоченого панциря Галерана. С рыком, в котором слышалось наследие его деда-узурпатора, Луций буквально выдернул противника из седла, обрушиваясь вместе с ним на землю.
Облако пыли скрыло бойцов. Когда оно рассеялось, зрители увидели то, что Лабрайд позже описал как «настоящую киммерийскую правду».
Бойцы стояли в грязи, тяжело дыша. Галеран первым выхватил меч — изящный, длинный клинок, сталь которого стоила целой деревни. Луций обнажил свой тяжелый палаш. Это не был танец фехтовальщиков. Это была рубка двух мясников на скотобойне. Изящество пуантенской школы пасовало перед дикой, экономной силой человека, привыкшего убивать в тесных лесных ущельях Боссонии.
Клинок Луция ударил Галерана по шлему, срывая золотой гребень. В ответ Галеран вогнал острие меча в плечо Луция, окрашивая его серую накидку в багрянец. Кровь потекла по доспехам, но Луций даже не вздрогнул. Он сделал шаг вперед, принимая еще один удар на щит, и нанес страшный удар снизу вверх. Тяжелая сталь палаша врезалась в забрало Галерана, сминая металл и сбивая шлем с головы герцога.
Галеран упал навзничь, оглушенный и ослепленный. Он инстинктивно потянулся за мизерикордией — кинжалом милосердия, висевшим у него на поясе. Но Луций был быстрее. Его кованый сапог тяжело опустился на кисть руки Галерана, вдавливая её в сухую землю. Скрежет металла о камни прозвучал в наступившей тишине как смертный приговор.
Луций приставил острие окровавленного палаша к незащищенному горлу противника. Его глаза, серые и пустые, смотрели на Галерана сверху вниз.
— Признаешь ли ты волю богов и право моей крови? — голос Луция был хриплым от пыли и напряжения.
Галеран смотрел на острие меча. На его лице, залитом кровью из рассеченного лба, не было страха — только горькое осознание конца старой сказки. Он медленно убрал руку с рукояти кинжала и разжал пальцы.
— Митра — свидетель твоего триумфа, Луций Децим, — произнес он, и голос его разнесся по затихшему полю. — Твой меч острее, а воля тверже. Я признаю тебя своим императором и господином.
Луций медленно отвел меч. Он не стал топтать поверженного врага. Напротив, он протянул Галерану свою руку, ту самую, что мгновение назад удерживала его у черты смерти. Помогая герцогу подняться, Луций обернулся к трибунам.
В этот миг Лабрайд встал и первым ударил мечом о щит. Ритмичный, грозный гул подхватили легионы. «Луций! Луций! Луций!» — ревела толпа, приветствуя рождение нового века.
Это был конец Эпохи Варваров в сердцах людей. Кровь на арене высохла быстро, но память о том, как два врага поднялись с земли союзниками, стала фундаментом, на котором Луций Децим начал строить свою Империю. И хотя впереди его ждали еще десятилетия войн с Немедией и Стигией, этот день навсегда остался в истории как миг, когда Аквилония обрела свой хребет.
А старый маркграф Лабрайд, глядя на то, как Луций и Галеран вместе уходят с поля, прошептал под нос:— Вимарк был прав. Цивилизация — это просто варварство, которое научилось прощать лучших из своих врагов. Но горе тем, кто не стоит нашего прощения.