[Михаэль фон Барток]

Глава восемнадцатая, полная чудес и ужасов.

- Сир, есть во всем происходящем есть одна загадка. – обратился в графу Гленн Куад. Остейн угрюмо и устало посмотрел на него. Из раны на лице сочилась кровь, но Остейн не обращал на нее ни малейшего внимания.
- Не добавляйте загадок, говорите прямо, Гленн. – проворчал хозяин замка.
- Многие наши люди умерли от ран, сир.
— Это мне известно, что здесь нового?
- Никто из них не встал в виде умертвия. Те, кто погибли за стенами, как старина Карратак. - чуть заметно усмехнулся Гленн Куад. – Поднялись и сражаются в воинстве Игга. Но те, кто умер в замке – нет. К тому же я забрал голову одного из мертвяков. Она не оживает, когда прочие воины Одноглазого идут в битву.
- Занимательные сведения, но к чему они нас ведут?
- Вероятнее всего, в замке есть некая сила, которая недостаточна, чтобы совершенно остановить тварей Игга, но сохраняет наших мертвых - мертвыми.
- Митреум. – сказал Остейн.
- Скорее всего, это так. Мы потеряли много людей и отходим в башню. Боюсь, последней нашей цитаделью будет митреум.
- Пусть так. Но все наши люди в храме не поместятся. Митреум, даже если в нем и есть некая сила – на самый крайний случай. Когда нас останется настолько мало, что… - Остейн замолчал. Его тяжелые думы прервал очередной истошный вопль мертвецов. Драугры вновь шли на штурм.
- Отходим! - скомандовал граф, и весь небольшой отряд, который еще оставался на смотровой площадке, устремился по направлению к северной башне.
Сердце графа обливалось кровью. Мало ему смерти любимой дочери, так еще и родовое гнездо отдается на поругание тварям Старого Одноглазого.
Закрыться в башне было недостаточно, чтобы обезопасить себя. Воины Игга обнаружив замок пустым, какое-то время будто в растерянности бродили по коридорам и внутреннему двору. В это время те, кто осторожно наблюдал за ними в окна, могли еще раз убедиться, что драугры напоминают марионетки в руках ловкого кукловода. А сейчас кукловод то ли отвлекся на что-то, то ли потерял интерес к представлению. Но вот один драугр, бородатый великан в шлеме с лицевым щитком, похожим на глаза совы, поднял мертвые глаза к башне. Он закричал уже хорошо знакомым криком вековой боли и ярости, и очень скоро драугры уже набросились на большие ворота и многочисленные двери замка, полезли в окна, принялись искать путь на крышу.
Башня строилась во времена, когда окна почитались за ненужное излишество, делающее крепость уязвимым для врага и морозов. Но в последние десятилетия несколько окон во внутренний двор все же прорубили. Самым уязвимым оставалось то большое окно на верхнем этаже, через которое вечность назад взбирался в покои возлюбленной Каллен Круммох. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы драугры во множестве пробрались на крышу.
Загремели один за другим ружейные выстрелы, сбивая вниз тех мертвых, что карабкались к окнам. В замковых коридорах драугры принялись топорами рубить и с помощью подручных средств ломать двери, которые хоть и были сделаны из дуба, долго бы не продержались. Тогда двери на втором и третьем этажах разом распахнулись и грянули пушечные выстрелы. Картечь била в упор, в тесном пространстве коридора эффект такого выстрела был ужасающим, во все стороны полетела мерзлая плоть. Грохот выстрелов оглушил людей, некоторые растерянно трясли головами или прижимали ладони к ушам. Пороховой дым мигом ослепил всех и каждого, в чаду нельзя было ничего разобрать на расстоянии вытянутой руки. Но вот дым чуть осел и стало можно рассмотреть «поле боя». Каменные стены картечь только кое-где оцарапала, зато снесла все ковры и гобелены, все деревянные украшения и хозяйственные приспособления. Лишь самые прочные из стоявших вдоль стен сундуков выдержали удар. Зато в конце коридора виднелась куча, в которой угадывались куски ткани и дерева, то, что было коврами или полками.
Но самое главное – пол был усеян недвижимыми драуграми. Месиво из покореженных древних доспехов и бесцветной мертвой плоти, от которой вместо тепла, которое отдает умирающее живое тело, шли волны пронизывающего холода. Как бы сильны не были эти мертвые воины, пушечный выстрел в упор смял их.
Некоторые драугры были так изуродованы этим выстрелом, что казалось, даже Старому Одноглазому трудно будет вернуть их к жизни.
Но следом за первой волной нападавших пошла вторая, переступая через останки своих собратьев. Пока пушкари в отчаянной спешке забивали заряд в дуло пушек, защитники замка пробовали остановить мертвяков ружейным огнем. Коридор снова заволокло дымом, стреляли по наитию, в направлении смутно различимых силуэтов в клубах дыма. Часть мервяков сумели добраться до первых рядов защитников. Размахнуться топором для длинном древке или тяжелым палашом было негде. Отбивались пиками, накалывая врага на острия и отталкивая подальше. Но такие удары не убивали уже мертвых воинов Харра, и в ход шли короткие тесаки. В ответ драугры, молчаливая стена равнодушных к боли и своим потерям марионеток Игга, кидали копья, с пробовали колоть ими, но прежде всего напирали своим весом, тянулись к воинам Пограничья руками, похожими на лапы неведомых хищных птиц. Первые раненые уже стонали от боли, первые убитые уже повалились лицом на каменный пол. Бой все больше обращался в давку.
- Пригнись! – гаркнул пушкарь, и мгновением позже очередной пушеный выстрел выкосил драугров. Обалдевшие от грохота, ослепшие от дыма люди поднимались с пола, ощупывая себя в поисках ран от картечи, а один подмастерье каменщика, крепкий парень , до того расколовший черепа двух драугров, таращился туда, где несколько мгновений назад у него была рука, теперь напрочь оторванная куском цепи, выплюнутым пушкой.
Воины кашляли от дыма, трясли головами. Если им удавалось поймать взгляд товарища, то каждый мог прочесть в глазах тот же вопрос, что мучил его самого.
Сколько еще можно удерживать орду бессмертных, которых сколь их ни убивай, снова встают в строй?
Киммерийцы веками оставались людьми суровыми, их готовность пасть в бою, лишь бы перед смертью забрать с собой побольше врагов, да еще успеть сказать что-то, достойное песен, всегда пугала и восхищала их многочисленных врагов. Но любую решимость может поколебать бесплотность усилий. Гибнуть в бою с драуграми было не то, что гибнуть в бою с врагом, у которого из ран течет такая же, как у тебя, алая кровь. Это больше напоминало смерть под ледяной лавиной.
- Что стоите, сволочи, будто собрались жить вечно?! – громыхнул голос Рорка. – там новая партия мороженного мяса на подходе! Руби их!
Остейн как будто утратил ощущение собственного тела. Усталость его была столь велика, что он уже не замечал ее. Боли в ранах почти не было. Наверное, что-то в самом деле умерло в его душе вместе с Вильдой. Он теперь совсем не щадил себя. Он размахивал топором, защищая большое окно, размахивал топором, размахивал топором. Исполинское лезвие крушило бронзу старых доспехов, кости и мерзлую плоть. Остейн грубо оттолкнул солдата, что попытался сменить его на посту, и продолжал в одиночку рубиться с врагом, который все прибывал. Драугры, очень долго не впадавшие в забытье, теперь карабкались на стену, используя тела друг друга как лестницу. Однажды, когда они так штурмовали внешние стены, их удалось обрушить вниз с помощью пушек, но теперь такой возможности не было и все больше голов в старинных шлемах появлялось над оконным проемом.
Когда наконец, графа оттащили в сторону, он долго не мог разжать руки на древке топора, пальцы будто свело судорогой. Наконец, он отпустил оружие, и принялся осторожно сжимать и разжимать одеревеневшие ладони.
- Каковы наши дела? – спросил Остейн у столь же вымотанного Гленна Куада, который понемногу становился его правой рукой.
- Плохи, но пока держимся. У нас еще есть люди, чтобы сменять друг друга.
И действительно, теперь у окна с алебардами стояли два солдата, один кажется из людей Гленна, и опрокидывали драугров вниз. Было что-то неправдоподобное чтобы стоять и вести почти светскую беседу в десятке футов от ожесточенного боя, но за дни осады Остейн и прочие уже начали привыкать.
Подошел Ральд. В руках он держал два полных кубка.
Гленн Куад и Остейн выпили «вина ярости», которое огненным шаром покатилось в пустые желудки и жидким пламенем стало расползаться по измученным телам. Вместо ярости напиток принес удовлетворение. Остейн подумал, что, если он только присядет, даже не ляжет, а просто присядет, или нет, хотя бы обопрется спиной о стену, он тут же уснет и разбудить его будет невозможно целые сутки. Хотя какие уж сутки в этой вечной мгле.
- Будете ужинать, сир? – вывел его из ступора Ральд.
- Ужинать? – замотал головой граф.
- Да, есть похлебка.
Остейн обернулся к окну, где продолжалась битва.
- Да, конечно, буду, неси прямо сюда. Ральд, откуда ты знаешь, что сейчас время ужина, а не обеда или, скажем, завтрака?
- Часы в спальне, сир. Они идут. – отвечал юноша, то ли не уловивший насмешки в голосе своего повелителя, но ли сделавший вид, что не заметил ее.
- Ну, а похлебка, Ральд. Она хоть хорошая? - в тон Остейну спросил Гленн Куад, и Ральд невозмутимо ответил.
- На мой вкус, слишком много чесноку, сир.
- Вот, поглядите на этого мальчишку, Гленн. – граф ударил Ральда ладонью по плечу. – Настоящий Сверрдссон, хоть и из захудалых! Парню может быть помирать через час, а он не забывает ни о своих обязанностях, ни о еде!
- Да, несомненно, достойный сын своего отца и настоящий северянин, сир. – поддакнул Гленн Куад, которого этот обмен остротами ввиду скорой гибели тоже захватил.
- Одно только обидно, Гленн. – вздохнул Остейн. – Некому будет рассказать миру о том, как мы приняли свой последний час.
Но Остейну было не суждено закончить эту мысль. Потому что раздался такой грохот, будто раскололось само небо и прежде стойко державшая удары ледяных глыб крыша над башней завибрировала над головами защитников, заскрежетала от навалившейся сверху непосильной ноши, и кажется, готова была рухнуть на головы людям. Это не походило даже на удар ледяной глыбы, какими Игг прежде пытался снести замковые ворота.
- Кром и сталь. – просипел Гленн Куад, и уставился в окно. От страха и изумления у него едва ли не отвисла челюсть, но он совладал с собой. В окне мелькнуло исполинское нечто, что можно было принять за столб снега, льда, тьмы, ветра и злой магии. Но то был не столб, то была нога.
А потом крышу просто сорвало и унесло, и защитники последнего этажа оказались под открытым небом.
Инеистый великан, втрое больше того, которого сокрушили пушки защитников замка, стоял над башней, которая едва ли достигала ему до колена. Гигант заглянул внутрь. Гленн Куад почему-то подумал, что, наверное, так же как он сейчас, себя ощущают мелкие животные, когда их, казавшееся надежным убежище, оказывается снесено лапой крупного хищника.
Внезапно все стихло. И шум боя, и вой ветра. Прекратил валить снег. В небе стали видны звезды. Но то были чуждые звезды, никогда Гленн не видел таких созвездий. Воздух стремительно выстыл, да так, что дыхание людей не просто обращалось в облачка пара, а тут же осыпалось инеем им на грудь. Холод был таким сильным, что даже разгоряченные боем люди начали замерзать, морозный воздух высасывал жар тела, забираясь под одежду.
Тишина и холод, чужие звезды и лицо. Лицо, которое не было лицом, сгусток тьмы, на котором горел потусторонним огнем единственный глаз.
- Мне – мое. – провыл ветер среди мертвой тишины. – Ибо я – Юрунг, Повелитель Бури.
И действительно в этом голосе были все бури, все ветры, все вихри от самого сотворения мира и дальше, до самой его гибели.
Холод, тишина и мрак на долгие, бесконечно долгие мгновения.
- Все эти имена – они не твои!!! – крикнула рыжеволосая девушка, выбираясь из лестничного проема. И как-то уж совсем непочтительно добавила, будто обращалась не к страшному Старому, а к подвыпившему человеку низкого звания. – Чтоб тебе сквозь землю провалиться, лжец женовидный.