Возвышение Горгория

[Зогар Саг]

Над Немедией, бывшей некогда вершиной которой достигла хайборийская цивилизация, воцарилась зловещая тишина, как на заброшенном кладбище.Бельверус, город философов и поэтом, превратился в обгорелый скелет., тень себя самого Торговые тракты, по которым некогда катились караваны с изысканными винами Аргоса, золотым песком из Офира и шелками Востока, теперь размечали верстовые столбы увенчанные человеческими черепами — жуткое наследство, оставленное всадниками Тогака. Центральные провинции, сердце страны, были выжжены ими дочерна. Гирканцы ушли, оставив после себя лишь пепел и одичавших псов, доедавших остатки великой культуры. А за ними, безжалостные словно зимняя стужа, с севера хлынули асиры, не знавшие пощады и не ведавшие законов цивилизации.
Но на дальних окраинах разоренного королевства, где горы впивались в небо зазубренными клыками, жизнь страны не угасла. Она лишь сменила облик, став такой же жесткой и темной, как эти скалы. Именно в этих отдаленных владениях, где правили суровые бароны, от века державшие горные марки, вызревала сила, готовящаяся вступить в битву за власть.

В главном зале замка Тора, стоящего на вершине скалистого утеса, было холодно. Огромный очаг пожирал целые стволы сосен, но его жар не мог разогнать могильный холод, сочившийся из-под плит пола — камней, которые, как шептались крестьяне в долинах Торы, помнили еще фундамент Черного Пифона.
Горгорий Валент стоял у высокого окна, глядя на заснеженные перевалы, словно неподвижное изваяние затянутое в черный шелк. Внешне он отличался от своих соплеменников: мало у кого из немедийцев были столь иссиня-черные волосы, прорезанные странными, словно запекшаяся кровь, рыжими прядями, и глаза — желтые, как у волка. В руках барон держал тяжелый кубок из потемневшего серебра, украшенный гербом Валентов — восстающим единорогом.

Знак чистоты и верности Митре.

Еще две недели назад этот кубок принадлежал Амальрику - законному наследнику Торы и единокровному брату Горгория. Амальрик был идеальным немедийцем: статным, светловолосым, с душой, полной рыцарских идеалов. И теперь Амальрик лежал в семейном склепе, его череп был раздроблен острыми камнями ущелья после того, как его конь — самый верный и спокойный в конюшне — внезапно обезумел на узкой тропе.

«Слишком хрупким стал этот единорог когда мир ломается пополам», — подумал Горгорий.

Он чувствовал на себе напряженные взгляды. В большом зале замка, у камина, сидели беглецы — те немногие лорды из центральных провинций, что сумели прорваться сквозь гирканские заслоны. Возглавляли эту кучку беглецов граф Валерий, худощавый старик с остатками седых волос, и угрюмый здоровяк маркграф Эмерик, в чьих владениях на границе с Офиром теперь пасли гирканских лошадей. Для них Горгорий был лишь «бастардом Макрия», неприятной неизбежностью, которой пришлось присягнуть за неимением иного господина.

— Барон, — голос графа Валерия слегка дрогнул, словно отражая его колебания можно ли Горгория именовать этим титулом. — Ваши амбары полны, а стены Торы высоки. Но гирканцы не уйдут. А с севера, говорят, золотобородые дьяволы уже перешли границы Пограничного Королевства. Мы должны воззвать к Аквилонии. Вимарк пришлет легионы.

Горгорий медленно повернулся. Свет факелов упал на его лицо, подчеркивая странный, тревожный блеск желтых глаз.

— Аквилония занята лечением своих ран, граф, — произнес он. — А Вимарк... Вимарк ждет, когда мы обескровим друг друга, чтобы прийти на пепелище как хозяин, а не как спаситель.

Он шагнул в круг света, и рыцари невольно выпрямились. Было в этом бастарде что-то, чего не было у его покойного отца. Макрий Валент увлекался историей, он рылся в забытых руинах, ища обрывки древних тайн. Горгорий же сам казался воплощением древней и страшной тайны.

— Немедия не воскреснет по молитве к Митре, — продолжал Горгорий, замечая, как вздрогнул при этих словах молодой жрец в углу зала. — Бог Солнца не защитил Бельверус. Нам нужна не вера, нам нужен хлеб и сталь. У меня есть и то, и другое. И у меня есть горы, которые не знают ни кочевников, ни северян.

В зал вошла Атла. Она оделась не как ведьма из преданий - каковой бывшая наложница Макрия и мать его бастарда и являлась. Она надела скромноекоричневое платье немедийской экономки, черные волосы были упрятаны под чепец. Только Горгорий видел холодное пламя в её желтых глазах. Она прошла мимо лордов, расставляя на столе дополнительные свечи, и её пальцы на мгновение коснулись плеча сына. Это был знак.

«Терпение», — услышал он в своем сознании её змеиный шепот. — «Они — раненые волки. Дай им тепла, дай им надежды, и они сами наденут ошейник».

— Друзья мои, — голос Горгория потеплел, приобретая ту самую обволакивающую глубину, которой он завоевал себе не одного сторонника, — я разделяю ваше горе и понимаю ваши сомнения. Не я должен был принимать вас как хозяин этого замка — и я скорблю о брате и об отце, законных баронах Торы. Я лишь бастард, волей судьбы ставший хранителем этих гор и я рад приветствовать вас в моих владениях. Мой мед и мясо всегда к вашим услугам, а мои кузни начнут ковать вам новые мечи уже завтра.

Рыцари закивали, их напряженные плечи опустились. Они видели в нем то, что хотели видеть — энергичного молодого хозяина, готового делить с ними тяготы.
Но когда зал опустел и остались лишь догорающие угли в камине, Горгорий спустился в нижние уровни замка, куда не заглядывал даже его отец.Там, где кирпичная кладка сменялась циклопическими черными блоками, будто вросшими в жилу горы, Атла ждала его.

— Ты хорошо начал, сын, — прошептала она, и её лицо в полумраке подземелья изменилось, став хищным. — Они верят в твою верность Митре, что ты — один из них.

— Они верят, потому что у них нет выбора, мать, — Горгорий подошел к черной стене, по которой вилась едва заметная резьба в виде свернувшихся змей и ящериц. — Но я не хочу быть просто бароном для кучки изгнанников.

Он приложил ладонь к холодному камню. Глубоко внутри горы что-то отозвалось — едва уловимая вибрация, гул, который слышали не уши, а сама кровь. Кровь Ахерона, пробуждающаяся спустя тысячелетия забвения.

— Мой первый шаг будет милосердным, — проговорил Горгорий, и его желтые глаза сузились, превратившись в щели, — именно поэтому я приютил их здесь.

— Ахерон не строился на милосердии, — напомнила Атла.

— Ахерон пал, потому что его магия стала слишком явной, — отрезал Горгорий. — Я построю империю под знаком Черного Солнца, но мир будет видеть блеск золотого Митры, пока не станет слишком поздно. Сначала мы натравим асиров на гирканцев. А когда степь и снег захлебнутся кровью — я останусь единственным, кто даст этой земле порядок.

Он посмотрел на свои руки. Они были чисты, на них не было крови брата. Но в тенях за его спиной уже выстраивались призраки прошлого — легионы Пифона, ждущие своего часа. Великий Змей Сет любил терпеливых. И Горгорий Валент был готов ждать, плетя паутину, которой он рассчитывал запутать всю Немедию.