Падение Аргоса

[Зогар Саг]

Трон на краю бездны
В тот полдень небо над Мессантией напоминало расплавленную лазурь, а воздух, пропитанный солью Великого моря и ароматом драгоценных смол, казалось, вибрировал от нестройного гула толпы. В Большом тронном зале дворца наместника, чьи стены еще помнили суровую поступь аквилонских легионеров, ныне царила иная атмосфера — избыточная, театральная, дурманящая.
Огромные витражи, изображавшие подвиги древних мореходов, окрашивали гранитные плиты пола в пятна пурпура и золота. Зал был до отказа забит мессантийской знатью и купеческой верхушкой: здесь были тучные банкиры в шелках, пахнущие мускусом и наживой, и изнеженные патриции, чьи тонкие пальцы привыкли лишь к весу кубков и любовных писем. Над их головами, там, где некогда красовались золотые орлы Аквилонии, теперь висели тяжелые гобелены с изображением Трезубца — символа новорожденной Аргосской Империи.
В центре этого великолепия, на возвышении из белого мрамора, сидела она.
Лукреция. Первая красавица Запада, ставшая — по капризу истории и жадности нуворишей — императрицей.
Её красота была почти болезненной в своем совершенстве. Кожа Лукреции имела оттенок слоновой кости, на которой едва заметно проступали голубоватые жилки. Её глаза, огромные и серые, как туман над прибрежными скалами, смотрели в пространство с выражением восторженной пустоты — так смотрит ребенок на новую, пугающе дорогую игрушку. Золотисто-каштановые волосы, тяжелыми волнами ниспадавшие на плечи, были переплетены нитями черного жемчуга.
Наряд императрицы представлял собой вызов богам и здравому смыслу. На ней было платье из тончайшего аргосского газа, настолько прозрачного, что оно казалось лишь дымкой, осевшей на её теле. Поверх него была наброшена тяжелая мантия из тирского пурпура, расшитая золотыми изображениями морских чудовищ и усеянная бриллиантами величиной с палец. Её грудь прикрывал массивный пектораль из чеканного золота, инкрустированный сапфирами, которые мерцали в такт её неглубокому дыханию.
Но венцом этого безумия была корона. Кованый обруч из «белой стали», украшенный россыпью рубинов, имитировавших капли крови, и увенчанный стилизованными крыльями альбатроса. Она сидела на голове Лукреции чуть неровно, придавая императрице вид испуганной нимфы, заблудившейся в сокровищнице.
Рядом с троном стоял верховный жрец Митры, чей взгляд, однако, чаще задерживался на глубоком декольте правительницы, нежели на священных писаниях.
— Говори, Лукреция, — прошептал ей на ухо стоявший в тени советник, чей облик скрывали тяжелые парчовые одежды. — Скажи им то, что они хотят услышать. О мире без Аквилонии. О золоте, которое не нужно делить с варварами.
Лукреция медленно поднялась. Мантия тяжелым грузом потянула её назад, но она справилась, выпрямившись во весь свой невысокий, но точеный рост. Её голос, высокий и мелодичный, разнесся под сводами зала, неся в себе приговор её собственному народу.
— Дети Аргоса! — Лукреция вскинула руки, и камни на её запястьях вспыхнули тысячью огней. — Слишком долго мы были лишь слугами на пиру Тарантии. Пока железные псы Вимарка грызутся с кочевниками на востоке, мы берем то, что принадлежит нам по праву моря! Я провозглашаю начало Аргосской Империи! Мы пойдем на юг, к берегам Стикса, и принесем туда наш закон! Мы вернем себе рабов Куша и золото Зимбабве! Стигия — лишь тень прошлого, и эта тень растает при свете нашей славы!
Зал взорвался ревом. Купцы вскакивали с мест, потрясая кубками, знать рукоплескала, опьяненная собственной дерзостью.
Первый указ императрицы Лукреции, запечатленный на свитке из тончайшей кожи ягненка и скрепленный печатью с изображением трезубца, пах не государственным величием, а ароматом апельсиновых рощ и липкой сладостью тростникового сока. Это был документ, написанный жадностью мессантийских купцов, но оглашенный устами женщины, которая видела в войне лишь декорацию для своей новой роли.
— Лусиана должна быть нашей, — провозгласила она с балкона дворца, щурясь от яркого солнца. — Пусть наши корабли войдут в устье Громовой, и пусть золото этой земли напитает казну Аргоса!
Так началась кампания, которую летописцы позже назовут «Сахарным походом», хотя вкус у него был исключительно горьким.

Добавлено через 1 минуту
Проклятая земля
Лусиана была жемчужиной, оправленной в гниль. Расположенная в междуречье Хорота и Громовой, она представляла собой бесконечный лабиринт изумрудно-зеленых плантаций, которые на горизонте переходили в непроходимые мангровые болота. Воздух здесь был тяжелым, неподвижным и горячим, как дыхание лихорадочного больного. В нем смешивались ароматы цветущих цитрусов и невыносимый смрад застоявшейся воды, в которой гнили опавшие листья и плоть тех, кто не пережил вчерашний день.
Здесь правил закон кнута. Плантации сахарного тростника, высокие и густые, как стены живого лабиринта, скрывали тысячи черных теней. Рабы, пригнанные из глубин Куша и Дарфара, гнули спины под палящим солнцем, пока шемитские надсмотрщики, чьи лица были скрыты тюрбанами, мерно щелкали длинными кожаными бичами.
Но Лусиана имела и иное лицо — то, что скрывалось в тени мангров, где корни деревьев сплетались, словно конечности утопленников. Там, в вечном полумраке, куда не решались заходить даже самые жестокие погонщики, жила иная сила.
Войска Лукреции вошли в Лусиану с помпой, подобающей триумфаторам, а не захватчикам. Рыцари в лакированных кирасах на конях, чьи попоны были расшиты серебром, скакали вдоль дорог, пренебрежительно поглядывая на грязные хижины рабов. За ними тянулись повозки с вином и провизией — аргосская аристократия превратила вторжение в затянувшийся пикник.
Зингаранские гарнизоны, изнуренные набегами пиктов на севере, сдавали города почти без боя. Лукреция праздновала свою первую «великую победу», подписывая эдикты о передаче земель мессантийским синдикатам. Она не замечала, как за её спиной зингаранские лоялисты шептались с приграничными баронами, а в лесах начали гаснуть костры.
Но по-настоящему новыми хозяевами были возмущены те, кто стоял на самом дне.
Чернокожие рабы встретили смену власти с угрюмым молчанием, в котором таилась угроза более страшная, чем легионы Аквилонии. Для них аргосцы были лишь новой породой белых дьяволов, чьи кнуты пахли не зингаранским вином, а мессантийской солью.
Когда первые отряды аргосских наемников вошли на плантации, требуя увеличения норм выработки, из глубин сахарных зарослей на них смотрели тысячи глаз — белки, сияющие на фоне иссиня-черных лиц, были полны не страха, а ледяного ожидания.
В ту ночь над болотами Лусианы зазвучали барабаны. Это не был ритм праздника. Это был низкий, вибрирующий гул, который отдавался в самых костях — голос джу-джу, древнего и темного колдовства, принесенного из джунглей Юга.
В хижинах, где пахло потом и отчаянием, рабы доставали спрятанные под земляным полом фетиши — связки костей, облепленные сухой грязью, и фигурки, вырезанные из черного дерева. Старый шаман по имени М’Голо, чьи глаза были выедены лихорадкой, но чей внутренний взор видел насквозь саму тьму, воздел руки к небу.
— Новая кожа, старая боль, — прохрипел он, разбрызгивая кровь петуха на обрывок аргосского знамени. — Но сегодня Смерть прилетит в облике Большой Мыши, чьи зубы острее зингаранской стали.
По кругу рабов передавали чашу с настоем из корней болотного аконита и крови гадюк. Их лица искажались в экстазе и ярости. Они не хотели служить Лукреции. Они не хотели возвращаться к Зингаре. Они жаждали только одного — увидеть, как эти поля, политые их потом, вспыхнут багровым пламенем, поглощая и хозяев, и их дворцы.

Тень летучей мыши

Мистический ужас начал просачиваться в лагеря аргосцев еще до того, как пролилась первая кровь. Часовые на окраинах плантаций пропадали бесследно, а утром их находили в мангровых зарослях — тела были выпотрошены с неестественной аккуратностью, а рты забиты солью и апельсиновыми листьями.
Среди солдат поползли слухи о «Крылатой Хозяйке», которая кружит над Лусианой в полнолуние. Они говорили, что видели женщину с черной кожей и огромными кожистыми крыльями, чьи глаза светились багрянцем. И каждый раз, когда её тень накрывала землю, рабы в кандалах начинали смеяться — жутким, захлебывающимся смехом мертвецов.
Лукреция, пребывая в своем временном штабе в захваченном поместье, отмахивалась от этих донесений.
— Глупые суеверия дикарей, — говорила она, поправляя жемчужную нить на шее. — Дайте им больше работы, и у них не останется сил на сказки.
Она не знала, что за сотни миль к югу, решалась ее судьба.
Над Кхеми, жреческой столицей Стигии, висела ночь, черная и густая, словно смола в чашах некромантов. Великая река Стикс катила свои мутные воды в тишине, нарушаемой лишь шипением священных питонов в храмовых колодцах. В самом сердце города, под сенью колоссальной пирамиды, чьи камни были обтесаны еще до того, как человечество научилось писать, находилось святилище, скрытое от глаз непосвященных.
Здесь, в зале Черепов, где воздух был пропитан запахом тысячелетней пыли и сладковатым ядом пурпурного лотоса, принцесса Деркетари готовила возмездие.
Она стояла в центре круга, начертанного человеческим пеплом. Её тело, цвета старой бронзы, было обнажено, если не считать золотого оплечья в виде свернувшейся кобры и пояса из человеческих зубов — дара её матери, кушитской воительницы Амаги. В левой руке она сжимала яшмовый жезл своего отца, увенчанный багровым самоцветом, а в правой — изогнутый кхопеш, лезвие которого было покрыто ядом черных вдов.
На каменном алтаре перед ней лежал пленник — аргосский купец, захваченный на границе. Его рот был зашит суровыми нитками, а глаза расширены от ужаса: он видел то, что не предназначалось для смертных.
— Сет, Глотатель Солнц, внемли своей дочери, — голос Деркетари вибрировал, переходя в низкое, горловое пение, которому она научилась у черных шаманов Дарфара. — Твой враг на Севере надел на себя пурпур и назвал себя императором. Он жаждет твоего золота, он попирает твои пески. Я призываю Голод, что живет в тени крыльев Ночи!
Она бросила в жаровню пучок иссохших трав, присланных тайными гонцами из болот Лусианы. Дым, поднявшийся вверх, был не белым и не серым — он был иссиня-черным, маслянистым и тяжелым. Он не рассеивался, а начал закручиваться в воронку под сводами зала.
Деркетари резким движением вскрыла вены на запястье пленника. Кровь аргосца хлынула в бронзовую чашу, но стоило каплям коснуться металла, как они начали закипать.
— Зотц-Кха! — выкрикнула принцесса, и набалдашник её жезла вспыхнул ядовитым фиолетовым светом. — Тот, кто спит в Кавернах Му! Тот, кто пьет крики прежде, чем они сорвутся с губ! Я даю тебе путь!
В этот миг реальность в зале дрогнула. Тени за колоннами удлинились и начали отделяться от камня. Черный дым в центре круга внезапно уплотнился, принимая форму исполинских, кожистых крыльев. Из марева проступила морда, лишенная плоти — голый череп с гипертрофированными клыками и пустыми глазницами, в которых пульсировала сама Бездна.
Это был Демон Летучей Мыши — древний страж заброшенных зиккуратов Южного материка, откуда вели свой исток отдаленные предки стигийцев еще до того, как они явились на берега Стикса, сущность, чей шепот лишал разума целые племена.
Тварь издала ультразвуковой крик, от которого у жрецов, наблюдавших из темноты, потекла кровь из ушей. Но Деркетари не дрогнула. Она шагнула вперед, погружая жезл в кипящую кровь жертвы, и коснулась им костяного лба демона.
— Лети, — прошептала она, и в её желтых глазах отразился хаос. — Лети через Океан, к мангровым зарослям Громовой. Найди тех, кто несет мою метку в сердце. Стань их голосом. Стань их яростью. Пусть императрица-кукла узнает, какова на вкус стигийская сталь, когда она приходит во сне.
Демон расправил крылья, размах которых перекрыл весь зал. Его тело начало распадаться на тысячи мелких теней — настоящих летучих мышей-вампиров, чьи глаза горели багрянцем. Огромным черным роем они устремились в вентиляционную шахту пирамиды, вырываясь в ночное небо надо Кхеми.
На мгновение полная луна над Стигией потемнела, закрытая крылатым саваном.
Деркетари опустила кхопеш на горло купца, завершая обряд. Она чувствовала, как демон несется на запад, неся в себе её волю и зов восстания. Там, в далекой Лусиане, черные рабы, скованные цепями, внезапно подняли головы. Они услышали хлопанье крыльев в своих снах. Они почувствовали запах крови хозяев.
Принцесса Стигии улыбнулась, слизывая теплую кровь со своего клинка. Аргосская Империя была мертва уже сейчас, она просто еще не успела упасть в могилу. Сет улыбался в бездне, и тень летучей мыши накрыла мир, предвещая великую жатву.
Сговор был заключен не на бумаге, а в мире теней. Черные шаманы Лусианы получили свой знак. Великое восстание рабов было лишь вопросом времени, и аргосские захватчики, ослепленные блеском захваченного сахара, сами засунули головы в петлю, которую сплели для них древние боги Юга.
Над плантациями Лусианы опускалась ночь, тяжелая и душная. Барабаны джу-джу били всё громче, и в их ритме слышался хруст ломающихся цепей и предсмертный хрип Мессантии. Новая Империя Аргоса сделала свой первый шаг — шаг в трясину, которая уже начала засасывать её в свою бездонную, кровавую пасть.
Триумфальное возвращение императрицы Лукреции из Лусианы превратилось в грандиозный спектакль тщеславия.

Добавлено через 2 минуты
Триумф куклы


Лукреция восседала на высоком помосте, установленном на палубе её флагмана «Золотой Альбатрос», когда тот входил в гавань Мессантии. На ней был наряд, стоивший жизни целой провинции: чешуйчатый корсет из белого золота и прозрачная юбка, расшитая сапфирами. Она подставила лицо солнцу, жмурясь от блеска сотен зеркал, которыми горожане приветствовали её с набережных. Она верила, что её красота покорила Лусиану, а не пушки и предательство.
За её флагманом тянулись бесконечные «корабли скорби». Тысячи чернокожих рабов, закованных в цепи так плотно, что они напоминали единый, пульсирующий от боли организм, были выставлены на обозрение. Их гнали через город к невольничьим рынкам. Огромные кушиты с выжженными клеймами «Трезубца» на груди, дарфарцы с подпиленными зубами, женщины, чьи глаза были пусты от пережитого ужаса — все они шли под ударами бичей шемитских наемников.
— Смотрите на мой урожай! — смеялась Лукреция, указывая на черную реку людей, текущую по мостовым. — Каждая капля их пота станет золотом в моих сундуках!
Но она не видела, как рабы, проходя мимо храмов Митры, не опускали голов. В их глазах горел тихий, фосфоресцирующий огонь. Они слышали шорох, который не слышала императрица. В их снах всё еще хлопали кожистые крылья Демона Летучей Мыши, а в крови пульсировал ритм барабанов джу-джу, пришедший из-за моря.
Саван над Хороттом
В то же самое время, когда набережные Мессантии сотрясались от криков «Слава Лукреции!», в десяти милях к югу, у самого устья реки Хорот, море начало меняться.
Стигийский флот шел без огней и без песен. Пятьдесят черных галер, чьи корпуса были смазаны жиром морских змей для бесшумного скольжения, напоминали стаю хищных акул в сумерках. На носу головного судна, «Тень Сета», стояла принцесса Деркетари.
Она не праздновала. Она работала.
Перед ней на бронзовом треножнике курился черный лотос, смешанный с толчеными костями утопленников. Принцесса медленно вращала яшмовый жезл, а её голос, низкий и вибрирующий, вплетал проклятия в шум прибоя.
— Стикс течет здесь, — шептала она, касаясь жезлом мутной воды у борта. — Духи бездны, глотатели света, я призываю ваш саван. Пусть море станет слепым, а небо — глухим.
Набалдашник жезла вспыхнул ядовито-фиолетовым огнем. В тот же миг от воды начал подниматься туман. Он не был похож на обычные морские испарения; это была густая, серая мгла, холодная, как дыхание мертвеца. Туман стремительно расширялся, окутывая стигийские корабли, делая их невидимыми даже для часовых на маяках.
Деркетари чувствовала, как за спиной шевелятся её амазонки, их глаза горели во тьме, как у гиен.
— Моя госпожа, — прохрипел капитан Менетар, молодой честолюбивый стигиец связавший свою жизнь с морем. — Мы входим в русло. Аргосцы празднуют. Их береговые дозоры молчат.
Деркетари улыбнулась, и её зубы сверкнули в темноте.
— Пусть празднуют. Праздник скоро станет поминальным пиром. Селхет уже в городе. Она ждет моего знака.
Она подняла руку, и над флагманом соткалась призрачная тень Демона Летучей Мыши. Тварь издала беззвучный ультразвуковой вопль, который эхом отозвался в сердцах тысяч рабов в Мессантии.

В Мессантии зажглись первые факелы. Лукреция вошла в тронный зал, где уже стонали столы от яств. Вино лилось рекой, а в садах дворца на кострах заживо поджаривали захваченных в Лусиане «мятежников» — для развлечения гостей. Императрица не заметила, как с моря на город начал наползать странный, липкий туман, гасящий звезды одну за другой.
Она подняла кубок, готовясь провозгласить тост за вечность своего правления.
В этот момент первый стигийский драккар, скрытый магическим саваном Деркетари, бесшумно коснулся мраморной пристани Мессантии. Черные амазонки, сжимая в зубах ножи, посыпались через борта, как тени.
А в недрах города, в невольниках-бараках, тысячи рабов одновременно разорвали свои цепи. Металл лопался, словно гнилая нить, под воздействием колдовства, пришедшего с юга. Гул барабанов джу-джу внезапно вырвался из подворотен, заглушая музыку придворного оркестра.
Лукреция замерла с кубком у губ. Ей показалось, что пол под её ногами превратился в змеиные кольца. Снаружи раздался первый крик — долгий, полный нечеловеческой муки.
— Что это? — пролепетала она, глядя на своих пьяных советников.
Но ответом ей был лишь звук разбиваемого стекла и тяжелый топот тысяч босых ног, бегущих к дворцу. Стигия пришла за своей долей, и саван Сета окончательно накрыл Мессантию, превращая триумф в кровавую баню, где красота Лукреции была лишь ярким лоскутом на саване умирающей империи.
Мессантия не просто умирала. Она захлебывалась собственной кровью, стекавшей по белым мраморным ступеням в сточные канавы, забитые телами патрициев. В ту ночь Знак Змея и зов джунглей слились в единый похоронный гимн Аргосской империи.


Шепот в тумане


Пир в королевском дворце был в самом разгаре, когда первый крик разорвал душный воздух набережной. Магический туман, призванный Деркетари, стал настолько плотным, что факелы на стенах города казались лишь тусклыми желтыми пятнами, тонущими в серой вате.
Из этой мглы беззвучно, как тени забытых богов, вышли черные галеры. Когда носы кораблей ударились о причалы, аргосская стража, одурманенная вином и ложным чувством безопасности, даже не успела поднять копья.
— За Сета! За Кровь! — этот шепот пронесся по палубам.
Стигийские «морские змеи» хлынули на берег. Это была не армия, а стая хищников. Их кхопеши сверкали в неверном свете, рассекая плоть с влажным хрустом. Они не брали пленных; они методично очищали порт, превращая его в бойню. Но настоящий ужас ждал город изнутри.
В ту же секунду, когда первый стигийский сапог коснулся камня набережной, Мессантия взорвалась изнутри. Тысячи рабов, которых Лукреция только что провела через город как трофеи, одновременно ощутили, как их цепи слабеют. Черная магия Деркетари, смешанная с ядом болотного колдовства, поразила металл — кандалы лопались с резким звоном, обнажая изъязвленные, но полные первобытной силы запястья.
Гул барабанов джу-джу, доносившийся из подворотен, превратился в физическую волну. Рабы не просто восстали — они превратились в одержимых. С голыми руками, обломками цепей и кухонными ножами они бросились на своих хозяев.
В богатых кварталах начался ад. Бывшие слуги врывались в спальни, вытаскивая патрициев за волосы на улицу. Там, под аккомпанемент исступленного воя шаманов, совершались расправы, от которых содрогнулся бы и сам Имир. Аргосских дворян прибивали к их собственным дверям, им вскрывали животы и набивали их сахаром и апельсинами — в знак вечного издевательства над богатством Лусианы.
— Ешьте их страх! — кричал старый шаман М’Голо, стоя на горе из отрубленных голов шемитских надсмотрщиков. Его глаза светились белым огнем, а вокруг него плясали тени, не имеющие тел.Над городом, закрывая луну, расправил крылья Демон Летучей Мыши. Его ультразвуковой крик лишал людей воли — воины Аргоса бросали мечи, зажимая уши руками, пока их кровь текла из носа и глаз.
Стигийские маги в черных балахонах шли по улицам, и за ними тянулся шлейф смерти. Одним жестом они превращали фонтаны в колодцы с кипящим ядом. Из щелей между камнями мостовой начали выползать священные кобры, кусая каждого, кто носил цвета империи.
Деркетари вошла в городские ворота не как человек, а как божество разрушения. Она ехала на колеснице, за которой тянулись золотые нити, привязанные к телам еще живых аргосских офицеров — они волочились по камням, оставляя за собой багровый след.
К полуночи Мессантия превратилась в огромный жертвенный костер. Повсюду горели дома купцов, а на площадях рабы праздновали освобождение самым страшным способом. Плененных аргосцев разделывали, как туши скота. Запах жареного человеческого мяса смешивался с ароматом азиатских благовоний из разграбленных складов.
Стигийцы и восставшие негры пировали вместе, попирая ногами шелка и произведения искусства. Это было торжество варварства, возведенное в ранг религии.
Паника в королевском дворце Мессантии была не просто страхом смерти — это был гротескный коллапс всей цивилизации, воплощенный в криках изнеженной знати. Когда ворота из кованого железа рухнули под ударами топоров черных воительниц, мраморные залы превратились в ловушки, залитые кровью и запахом пролитого вина.

Добавлено через 4 минуты
Паника Императрицы


Лукреция слышала, как смерть поднимается по лестнице. Еще час назад она была богиней, а теперь её мир сузился до размеров спальни, наполненной ароматом мускуса и паленого шелка. Снаружи доносился леденящий душу ритм барабанов и нечеловеческие вопли тех, кого заживо разрывали на куски в садах.
Её пальцы, украшенные бесценными перстнями, дрожали, когда она пыталась запереть тяжелую дубовую дверь. Сорвав с себя тяжелую пурпурную мантию, которая мешала бежать, императрица в одном лишь прозрачном газе, расшитом жемчугом, металась по комнате, словно птица в клетке. Когда в дверь ударило нечто тяжелое и по дереву пошли трещины, воля окончательно покинула её.
С тихим всхлипом, лишенным всякого достоинства, «Владычица Аргоса» бросилась под массивную кровать из черного дерева, стоявшую на львиных лапах. Там, в пыльной темноте, прижав ладони к губам, чтобы не закричать, она слушала, как её покои наполняются чуждыми, гортанными голосами и смехом.
Дверь разлетелась в щепки. В комнату ворвались тени — черные амазонки Деркетари, мускулистые воительницы из Куша, чьи тела были обмазаны жиром гиен. Они не искали золото; они искали добычу поинтереснее.
Одна из них, великанша с клеймом змеи на скуле, заметила край расшитой ткани, торчащий из-под покрывала. С грубым хохотом она пнула кровать и, нагнувшись, за волосы вытащила императрицу на свет.
— Глядите, сестры! — прохрипела она на ломаном наречии. — Мы нашли белую крольчиху!
Лукреция забилась в их руках, её серые глаза были расширены от запредельного ужаса. Но амазонки лишь смеялись, их белые зубы сверкали на фоне иссиня-черных лиц. С грубым бесстыдством они начали срывать с неё остатки одежды. Тонкий газ трещал под их мозолистыми пальцами. Жемчужные нити рассыпались по полу, как капли застывших слез.
Через мгновение Лукреция стояла перед ними совершенно нагая, дрожащая, прикрывая грудь руками. Её молочно-белая кожа была ярким пятном среди эбеновых тел захватчиц. Амазонки, не скрывая презрительного любопытства, щупали её мягкую плоть, щипали за бедра и смеялись над её рыданиями.
— Принцесса ждет свою новую игрушку, — сказала одна из них, связывая запястья Лукреции шелковым шнуром, сорванным с занавески.
Её волокли через пылающий дворец, босую, по битому стеклу и пятнам крови. Каждое её падение сопровождалось шлепками по ягодицам и издевательским хохотом воительниц, которые наслаждались унижением той, что мнила себя их госпожой.


Суд ведьмы: Падение в бездну


Тронный зал был превращен в логово. На возвышении, на куче награбленных ковров и знамен Аргоса, полулежала Деркетари. Она пила густое вино из священной чаши Митры, а у её ног извивались живые кобры. Сигфред, её северный пес, стоял рядом, скрестив руки на мощной груди и с холодным любопытством глядя на пленницу.
Когда амазонки швырнули Лукрецию на колени перед принцессой Стигии, в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском пожаров за окном.
Деркетари медленно поднялась. Её бронзовая кожа лоснилась, а в глазах плясало пламя безумия. Она подошла к Лукреции, которая, задыхаясь от плача, уткнулась лбом в холодный мрамор.
— Так это и есть «Императрица»? — Деркетари носком своей сандалии из крокодиловой кожи приподняла подбородок Лукреции. — Ты обещала завоевать Стигию, маленькая шлюха. Ты хотела моих рабов?
Нагая, лишенная своих шелков и жемчуга, бывшая императрица казалась пугающе белой в свете чадящих факелов. Её тело, никогда не знавшее ничего жестче атласных простыней, покрывала гусиная кожа от холода мрамора и ледяного ужаса.
— Ты обещала скормить моих воинов рыбам, Лукреция, — лениво произнесла Деркетари, её голос был подобен мурлыканью леопарда. — Сет не любит пустых слов. Он любит дела.
Она кивнула рослой амазонке, стоявшей справа. Та шагнула вперед, разматывая короткую, тяжелую плеть из кожи морского ската, усеянную мелкими костяными шипами.
— Высечь её, — приказала дочь Кашты. — Пусть её кожа запомнит вкус стигийской правды.
Амазонка замахнулась. Свист рассекаемого воздуха был коротким и злым. Удар пришелся по нежной коже спины Лукреции, от плеча до лопатки. Брызнула кровь, оставляя багровую полосу на молочно-белой плоти. Лукреция издала тонкий, захлебывающийся визг — пронзительный и жалкий, словно крик испуганного зверька, попавшего в капкан. Она рухнула лицом на камни, сотрясаясь в рыданиях, её пальцы бессмысленно скребли по гладкому мрамору.
Деркетари замерла с чашей у губ. Секунду царила тишина, а затем принцесса Стигии разразилась смехом. Это был громкий, искренний и бесконечно жестокий хохот, который подхватили её воительницы.
— Сет и Селхет! — выдохнула Деркетари на ломаном аргосском, вытирая выступившие от смеха слезы. — И это существо мнило себя владычицей морей? От одного прикосновения ты вопишь так, будто тебя живьем жарят на вертеле!
Она жестом остановила амазонку, готовую нанести второй удар. Деркетари медленно спустилась с возвышения, её сандалии из кожи крокодила звонко стучали по полу. Она подошла к Лукреции и носком обуви приподняла её лицо за подбородок.
— Послушай меня, маленькая императрица, — прошептала Деркетари, и её желтые глаза хищно сузились. — Я сегодня добра. Я дам тебе выбор. Мы назначили тебе тридцать ударов. После первого ты уже готова умереть. Я заменю оставшиеся двадцать девять ударов… поцелуями.
Лукреция замерла, её глаза, затуманенные слезами, с надеждой уставились на захватчицу.
— Выбирай, — продолжала Деркетари, выставляя вперед свою ногу, покрытую пылью разрушенного города и брызгами чужой крови. — Или ты получишь еще тридцать плетей, или ты тридцать раз поцелуешь мои ноги. Здесь, сейчас, перед всеми моими псами.
Деркетари не успела закончить фразу. Лишенная последней капли гордости, раздавленная болью и страхом, Лукреция не проронила ни слова в свою защиту. С тихим, скулящим звуком она рванулась вперед, припадая губами к сандалии стигийки. Она целовала пальцы Деркетари, её щиколотки, пахнущие солью и войной, утыкалась лицом в её бронзовую кожу, словно в поисках защиты у того самого чудовища, что разрушило её жизнь.
— Один… два… три… — мерно считала Деркетари, запуская пальцы в каштановые волосы рабыни и с наслаждением ощущая её дрожь.
Каждый поцелуй сопровождался издевательскими выкриками амазонок. Лукреция не видела их лиц, она видела только пыльный мрамор и ноги своей новой госпожи. К тридцатому разу она уже не плакала — она впала в состояние тупого, животного подчинения.
Когда обряд унижения был закончен, Деркетари рывком подняла её на ноги.
— Теперь ты понимаешь, где твое место, императрица? — Деркетари прижала Лукрецию к себе, её сильные руки обхватили хрупкое тело пленницы. — Ты больше не правишь Аргосом. Ты правишь только моими желаниями.Деркетари рассмеялась — это был звук торжествующего зла.
Она заставила Лукрецию подняться и прижала её к себе. Контраст между мощным, тренированным телом стигийки и хрупкой, бледной наготой аргосской аристократки был почти болезненным. Принцесса Стигии запустила руку в каштановые волосы рабыни и грубо притянула её к себе для долгого, унизительного поцелуя на глазах у всего своего воинства.
— Смотрите! — выкрикнула Деркетари, не отпуская дрожащую женщину. — Вот ваше «Сердце Запада»! Оно бьется только для того, чтобы согревать мой трон!
В ту ночь в Мессантии умерла королева, и родилась рабыня. Под немигающим взором Сета цивилизация пала ниц перед варварством, и Лукреция, когда-то мечтавшая об империи, нашла свое место в ногах у ведьмы, став лишь живым украшением в кровавом чертоге новой госпожи Юга.

Добавлено через 2 минуты
Мессантия более не была «Жемчужиной Запада». Она превратилась в разверстую рану на теле мира, в выгребную яму, где хайборийская цивилизация захлебывалась в собственных нечистотах и крови. Над городом висел липкий, магический туман, который не рассеивало даже солнце — тяжелое, багровое, словно налитое ядом.
Владычество Деркетари превратило некогда процветающий торговый хаб в гигантский алтарь, где каждый переулок стал местом заклания. Улицы Мессантии превратились в галерею безумия. Вдоль набережных, где прежде швартовались купеческие коги, теперь стояли шесты с насаженными на них головами патрициев. Но смерть была лишь началом. Черные шаманы из Дарфара и Куша, пришедшие с флотом Стигии, творили магию, от которой содрогнулись бы даже некроманты Ахерона.
На главных площадях под рокот барабанов из человеческой кожи воздвигались фетиши — чудовищные изваяния, слепленные из грязи, экскрементов и внутренностей жертв. Это было торжество джу-джу: рабы, ведомые зовом Багряной Мыши, зашивали своим бывшим хозяевам в животы живых крыс и ядовитых змей, заклиная раны так, чтобы несчастные жили днями, чувствуя, как их пожирают изнутри.
В богатых кварталах царил смрад жареного мяса. На вертелах, установленных прямо в садах роскошных вилл, подручные Деркетари запекали тела аргосских юношей и дев. Каннибализм стал одновременно актом мести и ритуальным пиршеством. Человеческую плоть подавали на золотых блюдах, украшенную апельсинами и политую сиропом из сахарного тростника Лусианы — в знак окончательного поругания «сахарной империи» Лукреции.
Сверхъестественный ужас дополнял земную резню. Огромные черные скорпионы и кобры, призванные волей Деркетари, хозяйничали в домах, выкуривая тех, кто пытался спрятаться в подвалах. Тени на стенах жили своей жизнью: Демон Летучей Мыши порой опускался так низко, что хлопанье его крыльев гасило факелы, оставляя людей на растерзание невидимым тварям.
На главной площади Мессантии, где прежде собирались купцы, чтобы спорить о ценах на шелк и вино, теперь воцарился первобытный хаос. Фонтан «Слеза Моря», изваянный из чистейшего аквилонского мрамора, был забит расчлененными телами городской стражи; вода в его чаше превратилась в густую, черную от запекшейся крови жижу, над которой роились жирные лазурные мухи.
Но настоящая жуть творилась в центре площади, где черные шаманы Дарфара и жрецы культа Гиены возвели «Столп Пожирания».
Это был обряд призыва Великого Гвалы — дочеловеческого духа-людоеда из безымянных джунглей Юга.

Добавлено через 1 минуту
Ритмы Бездны


Воздух дрожал от низкого, утробного рокота барабанов, обтянутых кожей беременных женщин. Звук этот проникал под кожу, заставляя сердца выживших аргосцев биться в безумном, ломаном ритме. Вокруг костров из бесценной мебели дворца плясали дарфарские дикари. Их тела были вымазаны речным илом и пеплом, а на лицах застыли маски из высушенных голов обезьян.
В центре круга стоял верховный шаман М’Голо. В руках он сжимал посох, увенчанный черепом первого убитого им белого человека.
— Зон-то! Кха-ра-то! — выкрикивал он, и толпа рабов, впавших в кровавое исступление, повторяла этот крик, раздирая на себе ногтями одежду.
Жертвой для Гвалы был избран первосвященник Митры, старик с лицом цвета воска. Его привязали к медному треножнику над глубоким проломом в мостовой, который рабы вырыли до самой канализации.
Дарфарские шаманы начали «Обряд Семи Гвоздей». Они не просто убивали — они превращали человеческое тело в живой резонатор для зова бездны. В суставы священника вбивали раскаленные железные штыри, закаленные в моче гиен. Каждый крик мученика маги Стигии ловили в хрустальные флаконы, которые тут же разбивали о камни, высвобождая энергию боли.
Затем М’Голо достал мешочек с огромными черными муравьями и высыпал их в открытые раны священника.
— Ешьте плоть Света! — проревел шаман. — Проложите путь Хозяину Гнили!
В тот миг, когда муравьи начали выедать нервы старика, земля под площадью содрогнулась. Из пролома повалил густой фиолетовый пар, пахнущий доисторическим болотом.
И тогда Оно начало выходить.
Это не было существо из плоти и крови. Это была аморфная, пульсирующая масса тьмы, усеянная сотнями немигающих, бледно-желтых глаз. Гвала — дух, чей возраст исчислялся миллионами лет, — просачивался сквозь трещины в камне. Его щупальца, похожие на обрубки обугленных лиан, тянулись к жертве.
Стигийские маги, наблюдавшие с балконов соседних зданий, пали ниц. Они знали: Гвала не знает разницы между другом и врагом, он знает только голод.
Тень накрыла священника. Послышался звук, напоминающий хруст ломаемых сухих веток в лесу — это Гвала перемалывал кости жертвы, впитывая его душу и плоть в свою бездонную сущность. Закончив с алтарем, тварь начала расширяться.
Щупальца тьмы метнулись в толпу аргосских пленников, сбившихся в кучу у ворот храма. Люди кричали, но Гвала лишал их голоса прежде, чем успевал коснуться. Тень всасывала их целиком, оставляя на мостовой лишь пустые оболочки из кожи и одежды — всё содержимое тел исчезало в чреве духа Юга.
Дарфарцы, видя, что их божество насыщается, бросились к горам тел убитых в начале дня. Начался каннибальский пир, благословленный присутствием духа. Они отрезали куски мяса от трупов патрициев, пожирая их сырыми, в то время как Гвала продолжал парить над площадью, медленно поглощая сам свет факелов.
Деркетари наблюдала за этим из окон дворца, поглаживая по голове дрожащую Лукрецию.
— Смотри, маленькая императрица, — шептала она, заставляя пленницу смотреть на кошмар внизу. — Твои боги сделаны из мрамора. Мои — сделаны из голода. Гвала не уйдет, пока в этом городе бьется хоть одно сердце, не покорное мне.
В ту ночь Мессантия перестала принадлежать людям. Она стала частью черного, безумного Юга, где магия джунглей и стигийская некромантия сплелись в вечном кощунстве против человеческой природы. Над городом летал Демон Летучей Мыши, а по улицам скользили тени Гвалы, выискивая тех, кто еще смел дышать в этом царстве вечной гнили.
В эпицентре этого ада, в захваченном дворце наместника, Деркетари устроила свой вертеп. Залы, украшенные фресками о морских победах Аргоса, теперь были завалены горами награбленного золота, слоновой кости и телами убитых.
Лукреция, некогда блистательная императрица, стала живой декорацией этого падения. Её жизнь теперь измерялась лишь прихотями хозяйки. Облаченная в прозрачные лохмотья, едва прикрывавшие её белое, покрытое синяками и следами пота тело, она постоянно находилась рядом с Деркетари.
Залы дворца наместника, где прежде звучали утонченные лютни и велись споры о морской торговле, теперь напоминали преддверие стигийского ада. Воздух застоялся, пропитавшись испарениями пролитого вина, дурманящего лотоса и запахом немытых тел победителей. Мессантия пала, и вместе с ней в бездну обрушилось достоинство её недолговечной императрицы.
Для Лукреции время перестало быть чередой дней. Оно превратилось в бесконечный ритуал падения.
Каждое утро начиналось с того, что её, дрожащую от холода и стыда, приволакивали к ложу Деркетари. Дочь Кашты любила встречать рассвет, ощущая на своих щиколотках губы той, кто еще вчера именовала себя «Владычицей Запада». По приказу стигийки Лукрецию обрядили в наряд, который вызвал бы краску стыда даже у портовых девок Тортажа: на ней не было ничего, кроме сетки из тончайших золотых цепочек, которые при каждом движении впивались в её молочно-белую кожу, и прозрачного лоскута шелка, едва прикрывавшего лоно, но оставлявшего всё остальное на обозрение похотливым взорам стражи.
— Целуй, рабыня, — лениво приказывала Деркетари, шевеля пальцами ног, украшенными кольцами из темного золота.
И Лукреция целовала. Она целовала её ступни, пахнущие благовонными маслами, целовала икры и, повинуясь властному жесту, поднималась еще выше, припадая губами к лоснящимся ягодицам своей госпожи. В эти мгновения она слышала над собой довольное урчание ведьмы и грубый хохот чернокожих амазонок, которые перебрасывались шутками о «нежной коже северной крольчихи».
Но апогеем этого кошмара стал пир, устроенный в честь воссоединения восточной Стигии.
В ту ночь Деркетари была особенно неистова. Она пила тяжелое вино Офира, смешанное с соком черного лотоса, пока её глаза не затуманились багряной дымкой безумия. В огромном зале, среди обломков мраморных статуй и разорванных гобеленов, пировали сотни воинов — стигийские офицеры, наемники-северяне и вожди восставших рабов. Запах жареного мяса смешивался со смрадом крови тех, кого замучили в соседних галереях ради забавы.
Лукреция стояла на коленях у трона Деркетари, служа ей живой подставкой для чаши. Её тело лоснилось от пота, а серые глаза остекленели, отражая лишь пляшущие огни факелов.
Внезапно Деркетари, издав громкий, хриплый смех, вскочила на ноги. Она была пьяна настолько, что едва держалась на ногах, опираясь на плечо Сигфреда.
— Смотрите! — вскричала она, обводя зал горящим взглядом. — Вы видели блеск золота Аргоса? Вы видели их храмы? Всё это — пыль! Но их императрица… она всё еще имеет применение!
Одним резким движением Деркетари задрала свою юбку из кожи крокодила, обнажая мощные, бронзовые бедра и всё то, что скрывалось между ними. В зале воцарилась тяжелая, предвкушающая тишина. Только треск факелов и тяжелое дыхание пьяных мужчин нарушали безмолвие.
— Иди сюда, — прошипела Деркетари, хватая Лукрецию за каштановые волосы и рывком притягивая её лицо к своему обнаженному паху. — Ублажи свою богиню! Пусть все видят, как «Сердце Запада» служит Стигии!
Лукреция всхлипнула, её тело забилось в мелкой дрожи, но железная хватка стигийки не ослабевала. Под улюлюканье толпы и сальные выкрики наемников, бывшая правительница империи, чьи предки вели легионы в бой, была вынуждена при всех совершить акт высшего рабского смирения. Она погрузилась лицом в жаркую плоть захватчицы, впитывая запах её кожи и вина, пока Деркетари, запрокинув голову, оглашала зал торжествующим, почти звериным воплем экстаза.
Сигфред смотрел на это с холодным блеском в голубых глазах, а стигийские маги одобрительно кивали — в этом унижении они видели триумф своей расы над ослабевшими гиборийцами.
Жизнь Лукреции висела на волоске. Любой каприз, любая вспышка гнева Деркетари могли закончиться для неё в яме со змеями или на вертеле дарфарских каннибалов. Но её спасала её красота — редкая, сияющая даже среди грязи и унижения. Для Деркетари Лукреция была чем-то вроде экзотического животного, драгоценного трофея, который было слишком забавно ломать день за днем, чтобы уничтожить его окончательно. Когда пир подошел к концу, и пьяные гости начали валиться прямо на пол, Деркетари, пошатываясь, направилась к своим покоям. Она не оборачивалась, зная, что Лукреция, в своем позорном наряде шлюхи, поползет за ней следом на четвереньках. Из бывшей императрицы вытравили всё человеческое, оставив лишь оболочку, приученную лишь к одному — предугадывать малейшие желания своей темной госпожи и служить ей телом и душой в багровых сумерках павшей Мессантии.

Добавлено через 3 минуты
Владыка Запада


Дождь в Аквилонии не походил на ласковые бризы Аргоса. Это был холодный, колючий ливень, который превращал дороги в хлябь, а сердца — в куски льда. В приграничной крепости Кастелло-ди-Вери, под сенью угрюмых пуантенских гор, собрались те, кто еще месяц назад именовал себя «лордами новой империи».
Теперь они меньше всего походили на аристократов. Граф Юлий, чьи поместья в Лусиане славились лучшими винами, стоял в зале совета в изорванном камзоле, покрытом соленой копотью и пятнами чужой крови. Его руки, привыкшие к перстням и шелку, мелко дрожали. Рядом с ним жались другие — бледные тени великих домов Мессантии, чьи глаза видели, как дарфарские дикари заживо освежевывают их детей под рокот барабанов.
На железном походном троне, набросив на плечи тяжелый волчий мех, сидел император Вимарк. Его лицо, словно высеченное из гандерландского гранита, не выражало ничего. Он медленно чистил апельсин коротким солдатским ножом, и этот звук — сочный хруст кожицы — казался в гробовой тишине зала подобным звуку ломающихся костей.
— Мы были слепы, о Великий Митра, как мы были слепы! — голос графа Юлия сорвался на рыдание. Он рухнул на колени прямо в дорожную грязь, нанесенную сапогами стражи. — Мы предали твою милость, император. Мы поверили в сказку о собственной силе, мы надели корону на голову пустой куклы... Но то, что пришло за нами с юга... это не люди. Это демоны!
Юлий пополз вперед, пытаясь коснуться края сапога Вимарка.
— Накажи нас! Лиши нас титулов, земель, сошли на рудники, ослепи — делай что хочешь! Но спаси Мессантию! Там Стигия... там змеи ползают в наших колыбелях, там негры пируют на алтарях Митры! Они едят нас, Вимарк! Они жарят наших жен на площадях!
Вимарк продолжал чистить апельсин. Он не смотрел на молящих. Его взгляд был устремлен в окно, где за пеленой дождя угадывались вершины, за которыми лежала разоренная, бредящая в кровавой лихорадке Зингара и обреченный Аргос.
Прошла минута. Затем вторая. Тишина стала невыносимой, давящей, почти осязаемой. Мессантийские нобили замерли, боясь даже дышать. Это была та самая издевательская пауза, которую Вимарк умел выдерживать мастерски — пауза, в которой каждый из просителей заново проживал свой позор и свой ужас.
Наконец, император подцепил ножом дольку апельсина и отправил её в рот.
— «Аргосская Империя», — негромко произнес он, и в его голосе послышался сухой хруст осенней листвы. — Смелое название для борделя, который вы устроили в Мессантии. Где же ваша Лукреция? Где её трезубец, которым она собиралась пронзить сердце Стигии?
— Она... она в руках ведьмы, — прошептал кто-то из толпы. — Её волокли по улицам голой... как скот.
Вимарк коротко и зло рассмеялся.
— Вы возвели овечку на трон, забыв о волках, что окружают нас со всех сторон. А когда волк начал вас жрать, вы прибежали к пастуху, чью руку вы только что укусили.
Он резко встал, сбросив меховой плащ. Его кольчуга тускло блеснула в свете факелов.
— Вы заслуживаете того, чтобы Стигия вытравила ваш род до последнего колена. Вы заслуживаете гнить в утробах змей Сета.
Он сделал шаг к Юлию, и тот инстинктивно отпрянул.
— Но я не оставлю Мессантию змеям. Не ради вас, ничтожества. А потому что Хорот — это артерия Аквилонии. И если я позволю ведьме Деркетари пить из неё кровь, я буду таким же глупцом, как вы.
Вимарк повернулся к своим генералам, застывшим в тени.
— Трубите сбор. Пять легионов. Пойнтанец Эспландиан возглавит авангард. Асирские наемники пойдут в первой линии — они соскучились по запаху горелой плоти.
Он снова посмотрел на скорчившихся нобилей.
— Вы пойдете впереди моих легионов. В цепях, как мятежники, которыми вы и являетесь. И если в Мессантии остался хоть один живой аргосец, он увидит, какую цену пастух берет за возвращение заблудших овец.
Через час крепость ожила. Рев труб и топот тысяч кованых сапог разорвали тишину северной ночи. Вимарк направлял железную пяту Аквилонии на юг. Он шел не спасать — он шел карать и возвращать своё. Багровое зарево на горизонте указывало путь: Мессантия догорала, и в этом пламени старый солдат видел шанс окончательно сковать Запад в единую, стальную и послушную его воле империю.
Аквилония пришла в движение, и горе было тем, кто окажется между молотом императора и наковальней Стигии.

Добавлено через 1 минуту
Над Мессантией занимался рассвет — мутный, багровый, словно само небо отражало запекшуюся кровь на мостовых. Город больше не кричал. Он хрипел. Дым от погребальных костров аристократии и складов пряностей смешивался с туманом, окутывая набережные серым саваном.
Капитан Менетар стоял на причале, наблюдая, как рабы под ударами бичей затаскивают на борт последние сундуки. Стигийские галеры сидели в воде глубоко, почти по самые весла — их трюмы были забиты до отказа. Золотые слитки из храмов Митры, чеканное серебро купеческих гильдий, тюки с бесценным шелком и лари с необработанными изумрудами — всё то, что Мессантия копила столетиями, теперь становилось топливом для величия Кеми.
Деркетари взошла на палубу своего флагмана «Черная Кобра» последней. Она выглядела не как изможденный воин, а как богиня, насытившаяся жертвами. На её плече, словно живое украшение, висел огромный питон, а в руках она по-прежнему сжимала яшмовый жезл.
Следом за ней, скованные одной цепью, шли те, кого ведьма сочла достойными увидеть берега Стикса. Искусные ювелиры, чьи пальцы всё еще помнили секреты огранки; зодчие, знавшие тайны аквилонских сводов; и живой товар — самые красивые юноши и девушки Аргоса.
В центре этой процессии, спотыкаясь о грязные доски причала, шла Лукреция. От её былого величия не осталось ничего, кроме изысканных черт лица, теперь искаженных гримасой тупого отчаяния. На ней был всё тот же прозрачный наряд «мессантийской шлюхи», покрытый пятнами вина и золы. На её шее красовалось тяжелое железное кольцо с короткой цепью, конец которой Деркетари лениво держала в руке, словно поводок экзотического зверя.
На набережной собралась огромная толпа чернокожих рабов. Те, кто еще вчера считал Деркетари своей освободительницей и «Крылатой Матерью», теперь смотрели на уходящие корабли с растущим недоумением. Они стояли на кучах трупов своих бывших хозяев, размахивая окровавленными мачете, ожидая, что их заберут в обещанный рай на Юге.
Но Деркетари даже не взглянула на них.
— Поднять якоря, — негромко приказала она.
Лишь несколько человек из числа восставших были допущены на борт — самые сильные шаманы джунлей, чьи лица были скрыты масками из звериных черепов. Они были носителями джу-джу, живыми сосудами темной силы, и только они имели ценность в глазах Черного Круга.
— Госпожа! — закричал с берега один из вождей повстанцев, здоровенный кушит с выжженным на лбу знаком змеи. — Как же мы? Аквилонцы уже идут! Мы слышим их трубы на севере! Ты обещала нам свободу!
Деркетари обернулась, и её смех, холодный и сухой, как шуршание песка, разнесся над водой.
— Свободу? — прошептала она, и её голос, усиленный магией, услышал каждый на берегу. — Я дала вам её. Вы вольны убивать и умирать. Вы вольны встретить легионы Вимарка с мечами в руках. Вы были моим молотом, разбившим ворота Мессантии. А молот не берут с собой на пир, его оставляют в кузнице.
Она дернула за цепь, заставляя Лукрецию упасть на колени у её ног.
— Смотрите на свою императрицу! — выкрикнула ведьма черной толпе. — Она теперь будет греть мои ступни в Кеми. А вы будете согревать землю Мессантии своими телами, когда придет Гандерландец. Пейте свою свободу, пока она не превратилась в желчь!
Барабаны на галерах ударили в унисон. Пятьдесят черных судов медленно отошли от причалов, разворачивая паруса с изображением Золотой Кобры.
На берегу началось нечто воистину жуткое. Поняв, что их бросили на растерзание железным полкам Аквилонии, рабы впали в последнее, предсмертное безумие. Они начали резать друг друга, приносить в жертву тех немногих белых, что еще оставались живы, моля бездну о чуде, которое не наступит.
Флот взял курс на юг, в открытое море. На палубе флагмана Деркетари уселась в резное кресло, поставив одну ногу на спину Лукреции, которая служила ей живой скамьей.
— Видишь, маленькая императрица? — ведьма приподняла подбородок рабыни носком сандалии. — Твой город догорает. Твой народ кричит. А мы идем домой. Там тебя ждут новые обряды. Сет любит бледную кожу, особенно когда она помечена моими клеймами.
Лукреция не ответила. Она смотрела на удаляющийся берег Аргоса и в ее душе, несмотря ни на что, шевельнулась нечто похожее на злорадство. Она знала, что Вимарк и его асиры устроят в городе такую бойню, перед которой померкнут даже стигийские ужасы.
Черные паруса скрылись в утреннем мареве, увозя золото, мастеров и сломленную красоту Запада в вечную тень пирамид. Стигия победила, не потеряв ни одного солдата в честном бою. Она просто поменяла одну форму хаоса на другую, оставив после себя лишь пепел, кости и проклятие, которое будет висеть над устьем Хорота тысячу лет.

Добавлено через 2 минуты
Когда железные легионы Аквилонии вышли к холмам, окружающим Мессантию, город еще курил догорающими руинами, но крики в нем сменились низким, утробным рычанием пирующих рабов. Стигийские паруса давно растаяли за горизонтом, оставив своих «союзников» один на один с разгневанным Севером.
Вимарк не стал давать сигнал к переговорам. Он даже не сошел с коня. Он просто указал своим генералам на городские ворота и произнес одно слово:— Очистить.
Первыми в Мессантию ворвались асирские наемники. Золотоволосые гиганты в рогатых шлемах, чьи глаза горели безумием берсерков, неслись по улицам, подобно ледяному шторму. За ними ровным, неумолимым строем шли аквилонские легионеры — чешуйчатая сталь панцирей, щит к щиту, машина смерти, не знающая усталости.
Аргосское ополчение, собранное из выживших рыбаков и разорившихся торговцев, следовало в арьергарде. Движимые не столько долгом, сколько ослепляющей жаждой мести за своих поруганных жен и замученных детей, они были даже более жестоки, чем северяне.
То, что началось на улицах города, превзошло стигийские кошмары. Если негры убивали в исступлении, ведомые магией джу-джу, то аквилонцы убивали с ледяной, методичной эффективностью.
Чернокожие повстанцы, застигнутые врасплох среди награбленной роскоши, пытались сопротивляться, взывая к Демону Летучей Мыши. Но небеса молчали. Асирские топоры разрубали щиты из воловьей кожи вместе с руками, их мечи вскрывали грудные клетки, вырывая еще теплые легкие в дар Имиру. Легионеры загоняли группы рабов в тупики и методично протыкали их пилумами, пока горы трупов не перекрывали проход.
Хорот, великая артерия Аргоса, действительно окрасился в багрянец. Аквилонцы сбрасывали тела убитых с мостов так часто, что течение реки замедлилось, забитое плотинами из мертвой плоти. Вода вскипала от крови и стонов тех, кто пытался уплыть, но падал, пронзенный боссонскими стрелами.
Вимарк въехал на центральную площадь, где недавно шаманы призывали Гвалу. Он посмотрел на фетиши из человеческих костей и приказал сжечь их вместе с теми, кто их воздвиг. Десятки черных колдунов были брошены в их собственные ритуальные костры. Запах паленого мяса вновь наполнил город, но теперь это была плата за возвращение имперского порядка.
Пока Мессантию «зачищали», Эспландиан повел конницу асиров на восток, в плодородные долины Лусианы. Это была не война, а карательный рейд.
На апельсиновых и сахарных плантациях, где рабы всё еще праздновали свою кровавую свободу, явились золотоволосые демоны. Асиры не брали пленных для рудников. Они просто вырезали Лусиану. Они жгли хижины, загоняя людей в огонь, они скакали по полям тростника, снося головы мачетами. Более двух третей чернокожего населения провинции — десятки тысяч людей — были истреблены за три дня. Лусиана превратилась в огромную, дымящуюся пустошь, где над белыми костями рабов кружили лишь жирные стервятники.
Финальным актом возмездия стала «Дорога Скорби».
Вдоль всего морского побережья, от Мессантии до самых границ Зингары, по приказу Вимарка были возведены виселицы и кресты. На мили растянулась эта жуткая колоннада смерти. Тысячи выживших рабов были распяты или повешены на виду у проходящих кораблей. Морской ветер раскачивал тела, превращая берег в шепчущий лес мертвецов, предупреждая любого, кто посмеет бросить вызов Аквилонии.
Когда пыль улеглась, Вимарк созвал уцелевших мессантийских нобилей в зал дворца, еще не отмытый от стигийской грязи.
— Вы хотели «Аргосскую Империю»? — спросил он, глядя на дрожащих аристократов. Его голос был сух и страшен. — Вы её получили. Она стоит на вашем берегу и гниет на солнце. Отныне Аргос — провинция Аквилонии под военным управлением. Ваше право голоса похоронено в Лусиане.
Луций Децим, наследник престола, стоявший за спиной деда, смотрел перевел взгляд на вид из окна. Он видел не разоренный город, а фундамент новой, еще более жесткой власти.
Мятежный Аргос был сломлен, растоптан и вбит обратно в тело Аквилонской державы железным сапогом. Эпоха восстаний в этом углу мира закончилась. Наступила тишина — тишина кладбища, охраняемого легионами, где каждый шорох в мангровых зарослях теперь вызывал у выживших леденящий ужас перед возвращением «Золотого Орла».

Добавлено через 1 минуту
Клеймо на мраморе
Возвращение стигийского флота в Кхеми было триумфом. Черные галеры, отяжелевшие от аргосского золота и пропитанные запахом смерти, медленно входили в мутные воды Стикса. По берегам великой реки застыли тысячи безмолвных фигур в чешуйчатых доспехах и жреческих робах — Стигия встречала свою дочь, вернувшую империи её древнее хищное величие.
Над флагманом «Тень Сета» вился багряный дым жертвенных курильниц, а звук огромных бронзовых труб, разносившийся над песками, напоминал рев раненого титана.
Когда Деркетари сошла на гранитную пристань Кхеми, за ней, на короткой золотой цепи, тянулась Лукреция. Мессантийское солнце казалось ласковым бризом по сравнению с испепеляющим жаром Стигии, который мгновенно заставил бледную кожу бывшей императрицы покрыться испариной и покраснеть.
Для жителей Кхеми Лукреция не была человеком. Она была трофеем — «Белой Лилией», сорванной в садах Запада, чтобы завянуть в душной тени пирамид. Её наряд — сеть из тонких цепей, едва скрывающая наготу — вызывал у жрецов Сета не вожделение, а ледяное, исследовательское любопытство, какое проявляют к редкому насекомому перед тем, как оторвать ему крылья.
Деркетари провела свою рабыню через Врата Змей, заставляя её ползти на четвереньках по раскаленным плитам, пока ноги принцессы Стигии утопали в лепестках черного лотоса, которыми устилали её путь рабы.
В глубине дворца Деркетари, построенного из обсидиана и человеческих костей, жизнь Лукреции превратилась в нескончаемый кошмар чувственного и духовного самоотречения. Здесь, в покоях, куда не проникал солнечный свет, правили ритуалы, от которых содрогнулись бы даже пираты Барахи.
Лукреция стала «живым продолжением» своей госпожи. Она спала на холодном полу у подножия ложа Деркетари, готовая по первому щелчку пальцев приникнуть губами к её стопам. Ритуал целования ног и ягодиц госпожи стал для неё единственной формой «молитвы» — Деркетари требовала, чтобы это делалось с показным восторгом, наказывая за малейшее проявление брезгливости ударами тонкого кнута из кожи ската.
Однажды, во время великого пира в честь возвращения Черного Круга, Деркетари превзошла саму себя в изобретательности унижения.
Зал был наполнен дымом черного лотоса и криками рабов, которых истязали в нишах для развлечения гостей. Деркетари, чье тело после ванны в крови девственниц лоснилось подобно агату, возлежала на троне из слоновой кости. Она выпила три чаши вина Офира, смешанного с ядом пустынных кобр, и её глаза загорелись темным, потусторонним пламенем.
— Подойди, вещь, — прохрипела она, маня Лукрецию пальцем.
Бывшая императрица, облаченная в прозрачный шелк, расшитый костяными иглами, послушно подползла к трону. Деркетари грубо схватила её за волосы и, запрокинув голову пленницы назад, заставила всех присутствующих — магов, военачальников и работорговцев — замолчать.
— Вы видели золото Мессантии? — выкрикнула ведьма. — Но вот её истинное сокровище! Она мнила себя богиней, а теперь она — лишь плоть, созданная для моего удовольствия!
Одним резким движением Деркетари задрала свою юбку из крокодиловой кожи, расшитую человеческими зубами. Под хохот и одобрительное шипение жрецов Сета она помочилась прямо в рот Лукреции, довольно рыча от облегчения . Лукреция, чья воля была окончательно выжжена ужасом, глотала с тупой, животной исполнительностью, впитывая запах власти своей госпожи, пока Деркетари, запрокинув голову, оглашала своды дворца воем нечестивого экстаза.
Жизнь Лукреции была сохранена, но от императрицы Аргоса не осталось даже тени. Она стала экзотическим домашним животным, чья красота лишь подчеркивала свирепость её владелицы. Деркетари часто выставляла её на балконе дворца в Кхеми — нагую, в ошейнике, чтобы караваны, уходящие на север, уносили с собой весть: Запад пал прежде, чем успел поднять меч.
Стигийский поход на Мессантию завершился не просто захватом земель и золота. Он завершился моральной аннигиляцией духа старого Аргоса в лице его прекраснейшей представительницы.
Над Стиксом опускалась ночь. В храмах Сета точили ножи для новых жертв, а в покоях Деркетари Лукреция, плача без слез, обмывала ноги своей госпожи, понимая, что её плен будет длиться вечно — до тех пор, пока сама Стигия не погрузится в пучину Великого Катаклизма. Черное солнце ведьмы взошло над миром, и в его лучах красота превратилась в проклятие, а корона — в позорное клеймо рабыни.